Ранний опыт государственного строительства большевиков и Конституция РСФСР 1918 года
7
25433
|
Официальные извинения
972
106080
|
Становление корпоративизма в современной России. Угрозы и возможности
239
84983
О фальсификации гуманитарного знания методом «Словомельницы» 0
13
На примере статьи Г.Г. Татаровой «Когерентность интеграционных процессов как условие повышения качества эмпирических исследований в России» Введение Данная работа продолжает тему фальсификации гуманитарных научных трудов, начатую в статье «О создании научных работ методом компилятивного списывания» [2]. Определение предмета исследования. Актуальность проблемы фальсификации науки очевидна, но предмет исследования остается недостаточно определенным. В естественных науках этим словом принято обозначать подделку или умышленное искажение результатов экспериментов, но в гуманитарных науках ситуация не столь однозначна. В разных отраслях фальсификация может принимать разные формы. Неоднородна ситуация и в российской академической социологии как частном случае гуманитарной дисциплины. Она включает в себя два кластера: эмпирический и условно «теоретический». Проблемы эмпирических исследований в данной статье не рассматриваются. По нашему мнению, прямая фальсификация результатов опросов российской социологии не свойственна и представляет собой маргинальное явление. Серьезные вопросы могут быть поставлены в отношении выбора тематики исследований, методов и результатов, построения выборки и т.п., но эти аспекты требуют отдельного изучения. Предмет рассмотрения — в широком смысле «теоретические», текстовые работы, не основанные на конкретных эмпирических данных. Они преобладают в научных монографиях, включая социологические учебники, встречаются в статьях, публикуемых в научной периодике. Задача исследования — описать явление научного фальсификата применительно к «теоретическим» работам, не содержащим эмпирических данных. В понятие фальсификата мы не включаем в разных смыслах плохо написанные работы, к числу которых могут быть отнесены тексты, авторы которых слабо владеют материалом, не соблюдают логику изложения, подгоняют материал под идеологические клише. Такие работы не обязательно являются фальсификатом, они могут быть просто проявлением безграмотности или неумения писать. Мы рассматриваем принципиально иное явление. Предметом нашего анализа являются работы не просто плохо написанные, а бессмысленные прямом смысле этого слова. О понятии осмысленности. Любая осмысленная работа, особенно научная, должна иметь стратегический замысел, или композицию, объединяющую ее части в единое целое. Автор должен обеспечить, а читатель увидеть последовательное движение мысли, идущее от посылок к выводам. Тексты, не обладающие этим свойством, мы называем бессмысленными. Новизна нашей работы состоит в открытии факта, что существуют квазинаучные тексты, не содержащие осмысленной композиции, построенные по иному, предположительно, ассоциативному принципу. Это открытие сделано нами на примере работ О. Мельниковой [7], М. Власовой [3] и В. Добренькова — А. Кравченко [4] в предыдущей статье [2]. При анализе названных работ нами были выявлены две существенные особенности. Во-первых, материалом для их написания является большое число публикаций, из которых авторы компилируют собственные тексты, списывая понемногу то из одного, то из другого источника (со ссылками или без — принципиальной роли не играет). Такой метод создания текстов назван нами компилятивным списыванием. Во-вторых, авторы не стремятся к созданию осмысленной композиции, ориентируясь на смутное интуитивное ощущение «подходит» или «не подходит» следующая мысль к предыдущей. Такой способ назван нами «словомельницей»[1]. Данный термин мы используем в связи отсутствием научного названия этого явления. Законы создания таких текстов и методы их диагностики еще предстоит изучить. Для дальнейшего изучения феномена фальсификации «теоретического» текста нами взята статья Г. Татаровой «Когерентность интеграционных процессов как условие повышения качества эмпирических исследований в России» [9]. Поводом для ее выбора стало официальное заявление главного редактора журнала «Социс» Г. Ключарева о том, что данное академическое издание занимается теорией и методологией, а вопросы методики социологических исследований являются для него слишком «приземленными». Учитывая, что Татарова специализируется именно на методологии, я решил посмотреть, что именно она (методология) из себя представляет. Конкретно объектом изучения стала последняя статья названного автора, опубликованная в этом журнале. Гипотеза о бессмысленности текста не выдвигалась, предполагался пересказ позитивистской доктрины в русле методологии В. Ядова. Результаты внимательного прочтения статьи превзошли самые худшие ожидания. Связного изложения какой-либо доктрины в ней не обнаружилось. Следов компилятивного списывания тоже не было (текст, несомненно, авторский), но выявлено построение текста по принципу «словомельницы» в точном соответствии с исходным пониманием этого слова. Обоснованию этого тезиса посвящена данная статья.
Методология «словомельницы» в анализируемой статье Анализ названной работы будет проведен на макро- и микроуровнях. На макроуровне будет анализироваться логика статьи (или ее отсутствие). На микроуровне предметом — имитирующая осмысленность стилистика текста, а объектом — произвольно выбранный абзац. Начнем с макроуровня.
Главная мысль статьи Статья начинается с параграфа «Постановка исследовательской задачи», однако формулировка задачи в тексте отсутствует. Вместо этого в параграфе высказана мысль об определенных эмпирических зависимостях, которые, как можно понять, являются предметом анализа: «Позиция автора состоит в том, что в отечественном профессиональном сообществе существуют внутренние ресурсы для “модернизации” своей деятельности, но их реализация возможна лишь при условии когерентности (согласованности, соотнесенности) процессов интеграции методологического знания и интеграции профессионального сообщества». Также в аннотации сказано: «[В статье] обосновывается положение о том, что процессы интеграции методологического знания и интеграции социологического сообщества должны носить когерентный характер для его успешного функционирования как целостности». Таким образом, автор постулирует существование трех процессов: интеграции методологического знания, интеграции профессионального сообщества и соотнесенности этих процессов между собой. Названные формулировки допускают троякую трактовку: они являются гипотезами о существовании этих процессов, доказанным фактом их существования или утверждением о долженствовании этих процессов. Ответа на этот вопрос в статье нет, трактовки перетекают одна в другую. Ту же схему, состоящую из названных процессов, Татарова использовала и в двух своих предыдущих публикациях, включенных ею в список литературы к анализируемой статье [8. С.80-98, 10. С.3-29]. Помимо этого, тема «интеграции» является сквозной для других ее методологических работ, включая монографии. Описание одной и той же схемы в разных работах соответствует значению термина «словомельница» — пересказу одного и того же сюжета разными словами. Но в данной работе мы ограничимся анализом только одной статьи, являющейся объектом нашего исследования. Для дальнейшего анализа необходимо понять, какой смысл автор вкладывает в свои основные понятия.
Интеграция методологического знания Этот термин фигурирует в тексте 12 раз. Автор дает следующую его трактовку: «Под интеграцией методологического знания понимаем процесс, включающий “инвентаризацию” совокупности инструментальных средств как целостности». Однако в другом месте автор говорит о «…переходе от «инвентаризации» методологического знания к его интеграции». В первом случае автор использует понятия интеграции и инвентаризации как синонимы, во втором пишет об инвентаризации как о промежуточном этапе интеграции. Налицо противоречие между высказываниями. Из дальнейшего видно, что автор может придерживаться одновременно обеих трактовок: «В современных реалиях максимальной дифференциации знания … перед методологами возникают новые вызовы. Они требуют усиления рефлексии … об инвентаризации инструментального знания, об интеграции средств измерения и анализа данных на отдельных предметных полях». Возникает вопрос о значении названных терминов. Слово «инвентаризация» само по себе понятно, оно означает что-то вроде составления словаря с описанием методов. Таких работ существует много. Но что означает методологическая интеграция как необходимое условие модернизации деятельности социологов? Автор пишет, что это интеграция — это процесс инвентаризации, т.е. процесс составления методического словаря. Однако процесс сам по себе не является интеграцией. В чем состоит интеграция, и в чем ее отличие от простого составления перечня? На этот вопрос нет ответа. Далее автор указывает, что наряду с интеграцией методологических знаний происходит и процесс их дифференциации: «Для осмысления триады “дифференциация — интеграция — новый уровень организации знания” необходимо введение каких-то принципов. Основанием для их введения как минимум должно быть изучение взаимообусловленности, взаимоопределенности средств познавательной деятельности, рефлексия о строении языка социологического исследования, уточнение целого ряда базовых понятий (метод, репрезентативность, гипотеза, виды анализа и т.д.), осмысление идеи так называемого методического симбиоза (гибридизация методов для нивелирования их недостатков)». Этот абзац, как и многие другие, малопонятен. В нем обозначена гегелевская триада «дифференциация — интеграция — новый уровень». Было бы яснее, если бы автор говорил о дифференциации как об этапе, предшествующем интеграции. Но автор говорит о переходе на новый уровень, т.е. о синтезе (или «методическом симбиозе»). Что под этим понимается, в статье не объяснено. Фраза «гибридизация методов для нивелирования их недостатков» не является таким объяснением, а вызывает новые вопросы. Далее автор продолжает: «Потенциал отечественной социологии в переосмыслении триады “дифференциация — интеграция — новый способ организации знания” достаточно высок… Актуализацию проблем интеграции методологического знания и разработка ее принципов, на наш взгляд, можно трактовать как особого вида ресурс отечественной социологии. … Гипотеза о переходе к интеграционному этапу в развитии эмпирических исследований представляется вполне правдоподобной.» В этих отрывках автор сначала повторяет мысль о синтезе дифференциации и интеграции как о высоком потенциале отечественной социологии, затем возвращается к мысли о самой интеграции, как особом ресурсе отечественной социологии, и, наконец, переходит от долженствования к гипотезе перехода от инвентаризации к интеграции. Почему вообще у автора возникла мысль о методологической интеграции? На этот вопрос Татарова отвечает вскользь, постулируя, что в каждой предметной области существуют собственные, частные методологии, которые, по ее мнению, нуждаются в объединении: «Необоснованное тиражирование частных методологий, исходя из тезиса, что каждая предметная область уникальна и имеет собственную методологию, — безусловно, негатив». Верно ли, что каждая предметная область имеет собственную методологию? Очевидно, что нет, независимо от того, следует под этим понимать перечень методов или что-то еще. Методический аппарат социологов-эмпириков универсален. Конечно, существуют методические особенности, формы адаптации инструментов к изучаемой проблеме, но они носят частный характер и не создают новой методологии. Если Татарова считает иначе, она должна обосновать свое мнение. Помимо меняющегося по ходу изложения значения терминов, тезис об интеграции методологического знания вызывает возражения общего характера. Некорректно само определение методологии как инвентаризации инструментального знания. Учение о методах — это часть теории познания, а не инвентарный список методик. Вот типичное определение философского словаря: «Методология науки — учение о методах, средствах и процедурах научной деятельности, раздел общей методологии познания, а также часть теории научного познания» [5]. Если под методологией понимать список методик, то такие списки (словари, учебники и т.п.) давно созданы. Выражение «интеграция списка» не имеет операционального смысла. Это псевдонаучный термин, оторванный от реальности. Если же речь идет о методологии как части теории познания, то этот сложный вопрос требует особого рассмотрения, которое у Татаровой отсутствует. Возможна ли интеграция методологии в широком смысле этого слова? В отдельных случаях, может быть, и да. К примеру, Т. Парсонс в «Структуре социального действия» соотносит понятийный аппарат социологических теорий М. Вебера, Э. Дюркгейма А. Маршалла и В. Парето, пытаясь выявить общую для них логическую структуру. В итоге он приходит к выводу, что их теории идентичны, но различен используемый ими понятийный аппарат. Этот вывод, наверное, можно назвать методологической интеграцией, но к работе Татаровой он отношения не имеет.
Интеграция социологического сообщества Этот термин встречается в статье 31 раз. Автор относит его к базовым понятиям своей работы: «Под интеграцией сообщества мы понимаем расширение новых форм научной коммуникации, профессионального сотрудничества (коллаборации), открывающегося в связи с расширением сетевой (онлайн) коммуникации на основе жесткого соблюдения методических стандартов и прозрачности процедур исследования». К этому абзацу возникает вопрос, почему речь идет только о новых формах онлайн коммуникации, а не о коммуникации вообще, поскольку члены профессионального сообщества общаются не только в интернете (возможно, это связано с желанием включить в текст ссылку на статью И. Задорина, которая посвящена этим новым формам). Интересно, что в другом месте автор, наоборот, призывает к активизации старых форм профессионального общения: «Может, имеет смысл обратиться к старым формам сотрудничества на отдельных предметных полях, но опираясь на принцип открытости, прозрачности процедур сбора и анализа данных?» Так или иначе, далее автор пишет, что профессиональному сообществу необходим «переход на новый уровень интеграции сообщества, к усовершенствованию форм консолидации исследователей». Отметим, что выражения «новый уровень интеграции сообщества», как и «усовершенствование форм консолидации» не имеют операционального смысла, поскольку непонятно, что понимается под словами «новый уровень» и «усовершенствование». Если речь идет об активизации профессионального общения, следовало так и написать, но возникает вопрос, применимо ли к нему слово «интеграция». Далее автор уделяет много внимания проблеме фрагментации социологического сообщества и конфликтам между различными фракциями. Отметим, что если раньше речь шла о коммуникационной пассивности его членов, которую предлагалось преодолевать за счет активизации новых и старых форм коммуникации, то теперь говорится о необходимости прекращения фракционной борьбы (которой, по моему мнению, в действительности не существует). Далее автор переходит к частному вопросу проведения социологических форумов, сетуя на неправильную их организацию и выступая за сокращение числа секций как средства от якобы существующего «замыкания их участников на своих и неприятия других» (это совет организаторам? — С.Б.): «Бесконечное дробление на сессии, секции, подсекции приводят к “тусовочному” характеру коммуникации. Сокращение их числа, введение полупленарных заседаний по социологической теории, по методологии и методам было бы эффективнее… Фрагментация привела к “фракционности”, как особой форме групповой идентичности. Это не столько естественная профессиональная фрагментация, сколько замыкание на “своих” и неприятие “других”, желание сохранить монополию на предметную область.» При оценке смысла, который Татарова пытается вложить в понятие «интеграция сообщества», следует учитывать, что это понятие формируется дедуктивным путем. В основе лежит априорная, операционально бессмысленная, но словесно красивая триада, состоящая из двух интеграций и одной когерентности. Далее перед автором встала задача наполнить содержанием эти созданные им понятия. В части интеграции сообщества был выдвинут тезис, что для этого «надо чаще встречаться». «В рамках такого профессионального сотрудничества происходит интеграция методов измерения и методов анализа». Такое представление об интеграции сообщества «как целостности» по меньшей мере непрофессионально. Сообщество ученых — это институт, имеющий сложную иерархическую структуру и систему коммуникаций. В нем различают роли научных авторитетов, новаторов, коммуникаторов, диспетчеров и т.д. Новые научные направления, в том числе в области методологии, создаются не сообществом в целом, а узкими группами, которые затем распространяют свои идеи внутри сообщества. Фрагментация и научные споры являются необходимым элементом развития науки. Рекомендация вырабатывать новые подходы «всем колхозом» (сообществом) выглядит странно.
Когерентность Данный термин используется в статье всего 6 раз, что удивительно мало для основного понятия. Наиболее ясно его смысл раскрыт в аннотации: «[В статье] обосновывается положение о том, что процессы интеграции методологического знания и интеграции социологического сообщества должны носить когерентный характер для его успешного функционирования как целостности». Близкими по смыслу являются два других абзаца в тексте статьи. В них автор говорит о необходимости «модернизации деятельности профессионального сообщества», не уточняя, в чем она заключается, но указывая, что она возможна лишь при условии когерентности двух процессов. Кроме того, по мнению автора, когерентность необходима для профилактики «профессионального заболевания». Ничего более конкретного на эту тему не сказано. «Позиция автора состоит в том, что в отечественном профессиональном сообществе существуют внутренние ресурсы для «модернизации» своей деятельности, но их реализация возможна лишь при условии когерентности (согласованности, соотнесенности) процессов интеграции методологического знания и интеграции профессионального сообщества. В статье обосновывается идея профилактики «профессионального заболевания», опираясь на когерентность двух процессов. Один из них относится к переходу от «инвентаризации» методологического знания к его интеграции. Другой — к переходу на новый уровень интеграции сообщества, к усовершенствованию форм консолидации исследователей.» Далее тема когерентности надолго исчезает из текста и после большого перерыва возникает в названии последнего параграфа, озаглавленного «О когерентности процессов интеграции методологического знания и интеграции социологического сообщества». Однако вопреки названию речь в этом параграфе идет не о когерентности, а почему-то о социальных типах социологов. С темой когерентности этот вопрос никак не связан: «Отечественное социологическое сообщество крайне неоднородно и, как целостность, редко становится объектом социологического исследования. Актуальной представляется задача выделения в нем различных социальных типов, возможный вклад которых в процесс повышения качества эмпирических исследований различен.» Далее по тексту идет следующая фраза: «Как бы парадоксально это не звучало, в широком смысле типы социологов — это объект социального управления». Звучит действительно парадоксально, но смысл парадокса не раскрыт. Неясно, как можно управлять социальными типами, и кто ими управляет. Далее: «Если предположить возможность эмпирического исследования с целью типологического анализа социологов, то идеальные типы выступают в роли типообразующих признаков». Как известно, идеальный тип — это «мысленная конструкция, создаваемая ученым в целях упорядочения эмпирической действительности» (Большая российская энциклопедия). Идеальные типы не могут выступать в роли типообразующих признаков, поскольку тип не является признаком. На этом Татарова прекращает обсуждение идеальных типов и без связи с предыдущим заканчивает параграф следующим абзацем: «Проведение достаточно полного анализа потенциала отечественных социологов вряд ли возможно, но принцип когерентности двух процессов (интеграции сообщества, интеграции методологического знания) в современных реалиях реализуем». За этой фразой идет раздел «Заключение», в котором слово «когерентность» отсутствует. Таким образом, ключевая для автора идея о том, что процессы интеграции методологий и процессы интеграции сообщества должны протекать когерентно, т.е. согласованно, развития не получила. Если принять схему, согласно которой интеграция сообщества ведет к активизации работы над интеграцией методологии, то эти два процесса связаны причинно-следственной связью, поэтому их соотнесенность обеспечивается сама собой. Понятие когерентности является лишним.
Профессиональное заболевание Термин встречается в тексте 12 раз. Помимо основной темы когерентности между методологической и социальной интеграциями значительный объем статьи посвящен теме «профессионального заболевания» социологов-эмпириков. Данное понятие Татарова обозначает, как базовое: «Понятие “профессиональное заболевание” также выступает в роли базового понятия». Дефиниция понятия в статье отсутствует. «Заболевание» определяется через перечень симптомов, о чем ниже. Но сказано, что оно является причиной неуспешности российского социологического сообщества, по крайней мере, в части эмпирических исследований: «К числу факторов неуспешности отнесены существующие симптомы “профессионального заболевания” той части социологов, профессиональная деятельность которых в основном ориентирована на проведение эмпирических исследований (условно назовем их социологами-эмпириками)». Объяснения, в чем именно заключается неуспешность, в тексте нет. Вместо этого имеется следующий малопонятный абзац о некой пятикомпонентной структуре, из которой автор рассматривает только две составляющие (их связь с неуспешностью не указана): «Оппозицию “успешность — неуспешность” представляется целесообразным рассматривать в рамках пятикомпонентной структуры деятельности сообщества как целостности: производство социологического знания, характер научной коммуникации, воспроизводство сообщества, коммуникация с обществом и коммуникация с властью. Каждая из этих составляющих может выступать предметом отдельного рассмотрения, несмотря на их взаимообусловленность, хотя и в разной степени. Мы ограничиваемся рассмотрением первых двух, проблеме взаимосвязи которых на поле эмпирических исследований и посвящена данная статья.» Связь «профессионального заболевания» с когерентностью двух интеграций декларируется, но не прослеживается: «В статье обосновывается идея профилактики “профессионального заболевания”, опираясь на когерентность двух процессов. Один из них относится к переходу от “инвентаризации” методологического знания к его интеграции. Другой — к переходу на новый уровень интеграции сообщества, к усовершенствованию форм консолидации исследователей.» Дальнейшего развития этой мысли в статье нет. Автор сразу переходит к симптомам «заболевания», которые сведены в таблицу, состоящую из 20 позиций. «Приведенный в таблице перечень симптомов достаточно полон, непротиворечив, открыт для дополнений, может быть подвергнуть разным видам редукции, классификациям по различным основаниям, отражает существующие в литературе взгляды на проблемы отечественной социологии… Симптомы имеют разный уровень общности, в ряде случаев объем их как понятий пересекается.» Характеризуя перечень, автор использует логические понятия, но делает это некорректно. Так, список нельзя считать полным, если он открыт для дополнений, и непротиворечивым, если объемы понятий пересекаются. В статье нет описания критериев, на основании которых те или иные «симптомы» были включены (или не включены) в список, и нет описания того, как они связаны с «заболеванием». Указано лишь, что часть из них была взята из литературных источников (но в оригиналах они имеют другое значение). Прочие позиции списка, очевидно, придуманы автором. При отсутствии критериев включения и исключения список становится произвольным и потенциально бесконечным. Произвольность включения «симптомов» в перечень может быть проиллюстрирована нижеследующим списком из 10 позиций, расположенных в случайном порядке. Половина из них взята из статьи Татаровой, половина придумана нами. Читателю предлагается отличить обоснованное включение от необоснованного. Мелкотемье, локальность, приводящая к выводам без глубоких обобщений. Слабая методологическая проработка гипотез. Недостаточная связь между академическими и прикладными исследованиями. Подмена эмпирических результатов умозрительными конструкциями. Игнорирование отечественного опыта советского периода. Анти-теоретический консенсус как установка. Отсутствие структурированных научных школ и коммуникации между ними. Отсутствие структурированных научных школ и коммуникации между ними. Дистанцированность от методологических проблем при изучении социальных проблем. Потеря смысловой чувствительности понятий (понятийный анархизм). Чтобы анализировать какое-то явление, в данном случае «профессиональное заболевание», нужно сначала доказать его существование. А для того, чтобы это сделать, ему нужно дать определение. В статье нет ни того, ни другого. Сам факт наличия заболевания остался неразъясненным и недоказанным. Его связь с когерентностью также не проанализирована и не доказана. Анализ «заболевания» подменен перечнем «симптомов», формулировки которых произвольны, надуманны, многозначны и симптомами не являются.
Травма Это слово встречается в тексте 17 раз. Наряду с понятием «профессионального заболевания» Татарова использует понятие травмы, которую якобы испытывает профессиональное сообщество: «Понятие травмы введено нами для обозначения ситуации растерянности исследователей перед обилием социологических теорий, методологий, методов в процессе принятия решений о выборе средств познавательной деятельности». Важно, что на субъективном уровне травма может не ощущаться, т.е. существовать объективно: «На индивидуальном уровне исследователи испытывают травму в разной степени, включая и ситуацию “не испытывают”, если исходить из субъективных представлений. В любом случае травма носит латентный характер, на уровне вербального поведения редко артикулируется». Используя метод подстановки, получим, что исследователи испытывают растерянность перед обилием социологических теорий, методологий и методов, но сами могут этого осознавать. Это напоминает историю про суслика, которого не видно, но он есть. С нашей точки зрения, у социологов нет никакой растерянности, это продукт фантазии автора. Есть, скорее, излишняя самоуверенность. И нет обилия социологических теорий и методологий, оно осталось в середине прошлого века. Сегодня интерес к теоретизированию в социологическом сообществе угас, а сама социология сместилась в прикладную область. Об этом еще в 1991 г. писала известный российский социолог Н. Наумова. Сегодня эта тенденция выражена еще сильнее: «Продолжается обособление сферы прикладных исследований, куда смутно доносится шум теоретических споров»[2]. Таким образом, говоря о травме, якобы возникающей их-за обилия социологических теорий, Татарова вновь анализирует явление, само существование которого, как минимум, требует доказательств. Далее со ссылкой на Дж. Алексендера [1. С.5-40] и П. Штомпку [11. С.472-492] Татарова пишет: «Методологическая травма является разновидностью культурной травмы, специфическим образом проявляющейся в социологическом сообществе». Проследим понятие травмы по первоисточникам, к которым она отсылает. Дж Алексендер: «Культурная травма имеет место, когда члены некоего сообщества чувствуют, что их заставили пережить какое либо ужасающее событие, которое оставляет неизгладимые следы в их групповом сознании, навсегда отпечатывается в их памяти и коренным и необратимым образом изменяет их будущую идентичность». П. Штомпка: «Культурная травма возникает тогда, когда социальная общность переживает драматическое, неожиданное, болезненное событие (или серию событий), наносящее ущерб тканям ее культуры и оставляющее неизгладимый след в ее коллективном сознании». Оба автора, определяя понятие культурной травмы, делают акцент на некоем драматическом событии, которое отпечаталось в памяти и оставило неизгладимый след в коллективном сознании. В отличие от них, Татарова определяет травму как шок от якобы существующего обилия социологических теорий, поэтому отсылка к понятию культурного шока некорректна. Российское социологическое сообщество действительно пережило культурную травму в далеком 1972 г., когда власть организовала его идеологический разгром. В тот год Институт лишился своей элиты: из него уволились или были уволены практически все видные социологи того времени вместе с сотрудниками их научных групп — Ю. Левада, Н. Лапин, Н. Наумова, А. Пригожин, Э.Коржева, Б. Грушин, В. Шубкин (список далеко не полон). Коллективная память об этой травме сохранялась вплоть до 1991 г., когда ее затмила общая травма от рыночных реформ. Но Татарова пишет совсем о другом: о якобы существующей перегрузке теориями, которой в действительности не существует, которая не является коллективной травмой в понимании цитируемых авторов и вообще не является травмой. Сегодня российское социологическое сообщество забыло прошлые драматические события и не ощущает никаких травм.
Стилистика текста Описанные выше нарушения логики проявляют себя и на микроуровне, т.е. на уровне абзацев и фраз. Риторика Татаровой основана на использовании понятий максимально большого объема и, соответственно, предельно малого (фактически нулевого) содержания. Такие понятия не имеют операционального смысла, поэтому могут быть наполнены любым смыслом. Благодаря этому они создают впечатление осмысленности и даже бесспорности. Текст статьи представляет собой вереницу «бесспорных» фраз, не связанных друг с другом логически. Возьмем фрагмент из самого начала статьи. После первого абзаца, прославляющего успехи российской социологии, автор пишет: «Если исходить из современных требований к уровню социологического объяснения социальной реальности, то можно констатировать, что процессы в нашей науке носят противоречивый характер. С одной стороны, это происходит по причине того, что социолог не в силах овладеть всем многообразием и возрастающим объемом социологического знания. С другой стороны, социолог не успевает осмыслить и предложить квалифицированный анализ турбулентной социальной реальности. В конечном счете это отражается на качестве проводимых эмпирических исследований. Для наших целей важно то, что качество — это комплекс из трех составляющих: актуальность исследовательской задачи, уровень методологической культуры (сбалансированность концептуальной модели исследования с процедурами сбора, измерения, анализа и интерпретации данных), объяснительная способность результата. Наличие этого комплекса в подавляющем большинстве исследований — условие успешной деятельности отечественного профессионального сообщества как целостности. Подробное рассмотрение отдельных элементов этого комплекса не входит в задачи статьи.» Разобьем этот фрагмент на фразы. «Если исходить из современных требований к уровню социологического объяснения социальной реальности» — в чем заключаются «современные требования»? Что такое «социальная реальность»? Корректно ли выражение «уровень объяснения»? Эти понятия требуют раскрытия, но его нет. «Социолог не в силах овладеть всем многообразием и возрастающим объемом социологического знания» — что такое «возрастающий объем» и что такое «социологическое знание»? Очевидно, автор имеет в виду банальное утверждение, что объем научных, в том числе социологических работ ежегодно пополняется новыми публикациями, количество которых растет по экспоненте. Но ни один ученый никогда не ставит перед собой задачу освоить весь этот накопленный объем. Исследователь оперирует определенным количеством знаний, находящихся в актуальном поле. Как формируется это поле и как с ним работают ученые — вопрос для отдельного исследования. Татарова этой темой не занимается. Высказав предельно общую фразу, она больше не возвращается к этому вопросу. «Социолог не успевает осмыслить и предложить квалифицированный анализ турбулентной социальной реальности» — можно согласиться, что осмысление всегда отстает от «реальности». Очевидно, Татарова хочет сократить этот разрыв. Но рецепт «предложить квалифицированный анализ» вряд ли можно считать операциональным. «Это отражается на качестве проводимых эмпирических исследований» — в чем конкретно выражается снижение качества? Ни здесь, ни далее это не объяснено. «Для наших целей важно то, что качество [исследований] — это комплекс из трех составляющих» — «качество» не может быть «комплексом». Налицо грубая стилистическая ошибка. «Сбалансированность концептуальной модели исследования с процедурами сбора, измерения, анализа и интерпретации данных» — это утверждение только внешне выглядит правильным и бесспорным. Во-первых, далеко не все исследования имеют концептуальную модель. Большинство эмпирических исследований проводятся в жанре систематики, а не номотетики. Систематика как таковая не концептуальна. Во-вторых, высказывание «несбалансированность концептуальной модели с процедурами» имеет смысл только при анализе конкретной работы. На предельно высоком уровне абстракции оно неоперационально и утрачивает смысл. «Подробное рассмотрение отдельных элементов этого комплекса не входит в задачи статьи» — если так, то непонятно, зачем описание «комплекса» вообще было включено в текст. По А. Чехову, ружье, висящее на стене в первом акте, должно выстрелить во втором. Татарова неизвестно зачем (вероятно, чтобы набрать объем текста) включила в статью этот фрагмент, некорректно приравняв качество к этапам, а затем оборвала и оставила эту тему. «Ружье не выстрелило». Таких примеров в статье много. В статье очень много противоречий, зачастую в пределах одного абзаца и даже фразы. «…Фактор, связанный с состоянием теоретического знания (“какофония” языков социологии [Подвойский, 2013], мода в теоретической социологии [Гофман, 2013], размытость предмета социологии [Романовский, 2009; Щербина, 2012]) для социологов-эмпириков порождает много проблем. Состояние социологическое теоретизирования в общей социологии, несмотря на отсылки эмпириков к мультипарадигмальности, не слишком мешает им на практике» — с одной стороны, названный «фактор» якобы «порождает много проблем», но, с другой, он «не слишком мешает на практике». При этом непонятно, в чем заключается этот «фактор», поскольку описаны его разнородные проявления, но не он сам. Характерен используемый автором риторический прием: как только возникает необходимость в объяснении, Татарова дает ссылки на источники, в которых якобы все объяснено. «…Бесконечный процесс атомизации теоретического знания создает некий дискомфорт, но в рамках своего предметного поля исследователи его ощущают не так сильно. Но им приходится обращаться за коннотациями к теоретикам, и тогда (в совокупности с состоянием инструментального знания) они испытывают методологическую травму» — с одной стороны, «ощущают не так сильно», но с другой «испытывают методологическую травму». «Бесконечный процесс атомизации теоретического знания» — нет такого процесса. «Приходится обращаться за коннотациями» — никто ни к кому не обращается.
Заключение Анализируемая статья Татаровой представляет собой лишенный смысла текст, мимикрирующий под осмысленный и созданный методом «словомельницы». Исчезновение смысла выражается в отсутствии логических связей между фрагментами текста, использовании неоперациональных понятий и оперировании несуществующими явлениями. Это не просто ряд логических и стилистических ошибок, а системное свойство текста, которое проявляет себя в каждом абзаце и в каждой фразе. Описание несуществующих явлений. Философы-позитивисты ввели в научный оборот понятие псевдо-проблемы. Анализ текста Татаровой выявил родственный феномен, который может быть назван псевдо-явлением. Иллюзия существования псевдо-явлений обеспечивается предельно большим объемом обозначающих их понятий. Возьмем для примера понятие «травмы» социологов-эмпириков. Можно ли сказать, что у социологов-эмпириков существует некая профессиональная травма? Ответ зависит от содержания этого понятия. Если речь идет о том, что, российское социологическое сообщество действительно пережило в прошлом два травмирующих события (идеологический разгром и шок от рыночных реформ), то использование этого термина осмысленно и правомерно. Но Татарова понимает под травмой нечто совсем иное, а именно «растерянность исследователей перед обилием социологических теорий, методологий и методов». В этом определении постулируется существование двух явлений: «теоретического изобилия» в актуальном поле исследователей (без этого дополнения силлогизм рассыпается) и испытываемый ими «шок». Существование этих явлений требует доказательств. С моей точки зрения в действительности ни того, ни другого не существует. Значение понятия травмы как шокирующего события и как методологической растерянности принципиально различны. Их нельзя приравнивать друг к другу, поскольку они являются омонимами. Аналогична ситуация с понятием «профессионального заболевания», которое обозначено автором как базовое. Существует ли у социологов-эмпириков некое «заболевание»? В самом общем смысле, может быть, и да. К примеру, я лично отвечаю на этот вопрос положительно, имея в виду позитивистское мышление исследователей. Факт существования такого мировоззрения может быть доказан (или фальсифицирован) анализом научных статей, диссертаций, рецензий и других материалов. Однако Татарова понимает под профессиональным заболеванием совсем иное явление, не имеющее в статье ясного определения, которое подменено неопределенным перечнем «симптомов». Вновь речь идет о несуществующем явлении, которое может быть связано с реальностью лишь посредством омонимов. Комфортная экологическая ниша. Осознает ли Татарова отсутствие смысла в созданном ею продукте? Как ни странно, думаю, что нет. Она искренне считает себя ученым, достойным ученой степени доктора социологических наук. Подобно дарвиновскому животному, она случайно нащупала алгоритм написания псевдонаучных текстов, которые, как ни странно, получили признание со стороны сообщества и позволили ей комфортно существовать. Поэтому вопрос возникает не к ней, а к характеристикам экологической ниши, т.е. к тому, как она возникла и по каким законам функционирует. Свойства ниши можно понять из следующей аналогии. Предположим, что люди создали в лесу постоянно пополняемую кормушку. Ее появление кардинально изменит экосистему. Животные разучатся добывать себе пищу, но научатся не пускать к кормушке конкурентов. Такая модель поведения точно описывает манеру работы научных рецензентов Института социологии ФНИСЦ РАН, в котором конкуренция интеллектуальных продуктов заменена конкуренцией за право доступа к публикациям в научных журналах. Описанная экологическая ниша воспроизводится и, возможно, расширяется. Попавшие в нее аспиранты не понимают, куда их ведут и в какой парадигме воспитывают научные руководители (как в свое время этого не понимали ученики Трофима Лысенко). Мимикрия под осмысленность. Как могло получится, что социологическое сообщество не замечает бессмысленности текста, опубликованного в научном издании? С одной стороны, это следствие деградации экспертизы. Если бы Ю. Леваду и других известных социологов в свое время не изгнали из Института, такого, наверное, не было бы. Но у этого вопроса есть другой аспект, связанный с психологией восприятия текстов. Статья Татаровой написана внешне гладко, но чрезвычайно трудна для чтения. Разумеется, само по себе это не доказательство псевдо-научности. Трудны для чтения работы многих социологов-теоретиков, которые оперируют сложной системой пересекающихся посылок. Тем не менее при должном старании их можно прочесть и понять. Сталкиваясь с бессмысленным текстом, опубликованном в научном издании, сознание читателя отказывается принять гипотезу об отсутствии смысла. Оно предполагает, что смысл есть, но труден для понимания. Не имея сильных мотивов разобраться, читатель «сдается» и принимает гипотезу о своем недостаточном старании. Такому результату способствует, частности, использование в тексте предельно общих многозначных понятий. Примером восприятия бессмысленного текста как осмысленного является известная история публикации в академическом журнале сгенерированного компьютером лишенного смысла текста под названием «Корчеватель: алгоритм типичной унификации точек доступа и избыточности», который прошел научное рецензирование (автор эксперимента М. Гельфанд). Аналогичные эксперименты проводились и в других странах. Обращает на себя внимание стилистическое сходство названий статей Гельфанда и Татаровой. Наше открытие состоит в том, что бессмысленные тексты может создавать не только компьютер, но и человек, считающий себя ученым. Причем сознательно создать такой текст, с нашей точки зрения, нельзя: сознание будет этому сопоставляться. В основе бессмыслицы лежит выработанный ее автором бессознательный алгоритм. Распространенность явления. Много ли таких текстов генерирует российское социологическое сообщество? По моему мнению — очень много. Если говорить о публикациях книжного формата, то моя оценка — 90%, если не более. В «теоретических» журнальных статьях, по-видимому, тоже. В пользу этой гипотезы свидетельствуют, помимо работы Татаровой, монографии Мельниковой, Власовой и Добренькова-Кравченко (см. предыдущую статью). Об этом же свидетельствует субъективный факт, что при попытке прочесть монографию произвольно выбранного российского автора возникает чувство невыносимой скуки, которая, как мы теперь видим, вполне может оказаться симптомом бессмыслицы. С переводными западными работами такого чувства не возникает (правда, надо отметить, что переводят лучшее, т.к. плохие работы никто переводить не станет). Работы, выполненные методом «словомельницы», мимикрируют под осмысленные. Возникает феномен вторичного внесения смысла в текст, где от отсутствует. Так, описанная ранее монография Мельниковой при поверхностном просмотре выглядела ошибочной, но не бессмысленной. Создавалось впечатление, что, характеризуя методологию фокус-групп, автор подменяет ее описание теорией малых групп, которая не имеет отношения к групповому интервью. Однако попытка внимательного прочтения выявила шокирующий факт: в тексте нет последовательного изложения темы, фрагменты мыслей одновременно искажены, беспорядочны, неполны и избыточны. Люди, которые не согласились с моими оценками работы Мельниковой, как выяснилось, ее не читали. В свете сказанного подозрительны работы известного философа и методолога Г. Батыгина, считающегося классиком российской социологии. При поверхностном просмотре его работа «Обоснование научного вывода в прикладной социологии» производит впечатление выполненной в гегельянской, а «Лекции по методологии социологических исследований» в позитивистской традиции (если судить по их терминологическому тезаурусу). Обе парадигмы я считаю неконструктивными. Но, может быть, дело обстоит хуже, и обе работы бессмысленны? Во всяком случае, читать их просто невыносимо. Насколько я знаю, есть люди, считающие себя последователями Батыгина. Вероятно, они не согласятся с моими оценками. Я с интересом ознакомлюсь с их возражениями при условии, что они поклянутся внимательно и полностью прочесть эти работы и изложить их содержание. Но сомневаюсь, что они смогут выполнить это условие. Общий вывод. На основании проведенного анализа я считаю доказанным, что анализируемая статья Татаровой является бессмысленной. Факт появления этого текста в научном журнале доказывает, что такое явление существует. Аналогичный анализ работ Мельниковой, Власовой и Добренькова-Кравченко доказывает, что оно не единично. Наконец, невыносимая скука от попыток чтения опубликованных трудов большинства российских гуманитарных авторов позволяет выдвинуть гипотезу, что такой способ их написания преобладает в российском сообществе. Как минимум, это относится к российской академической социологии (в отношении других гуманитарных отраслей это требует доказательства). Деградация науки до создания бессмысленных текстов, пусть даже в одной научной дисциплине — катастрофа гуманитарной культуры. Она усугубляется, если учесть, что таким способом написаны не просто плохие работы, а учебники. Есть подозрение, что это касается не только социологии. Что делать? Выскажу два разноплановых соображения.
Стандарты экспертизы формирует элита профессионального сообщества, или «невидимый колледж», который создает коммуникационные сети, обеспечивающие распространение и обсуждение значимых работ, а также формирует институт научной репутации ученых и их работ. «Невидимый колледж» нельзя создать административно. Его возникновение — результат самоорганизации наиболее активных ученых. В советское время в социологии такой «колледж» существовал и, несмотря ни на что, был весьма влиятелен. В него входили А. Алексеев, Л. Гордон, Б. Грушин, А. Здравомыслов, Ю. Левада, Н. Наумова, Р. Рывкина, В. Шляпентох, В. Ядов и несколько десятков менее известных имен. Они отслеживали новинки, обменивались публикациями, организовывали семинары, помогали друг другу в трудоустройстве. С их мнением считались редакции журналов и диссертационные советы. Сегодня в отечественной социологии я не вижу признаков существования такого «колледжа». Скорее возникает ощущение, что его место заняла научная мафия. Сможет ли активная часть сообщества создать «невидимый колледж» в новых условиях, организовать коммуникацию и обеспечить надлежащее качество экспертизы? Хочется надеяться на лучшее.
Литература 1. Александер Дж. Культурная травма и коллективная идентичность. Социологический журнал. № 3, 2012. [1] Слово взято из фантастической повести Фрица Лейбера «Серебряные яйцеглавы» [6].
[2] Журнал Логос, 1991 г. Точная ссылка утеряна.
комментарии - 0
Мой комментарий
|
Подписка
|
