1
Трансформация политических элит — одна из основных проблем в современной политической науке, поскольку именно элиты формируют вектор развития государства, определяют политическую повестку и обеспечивают реализацию ключевых решений. В странах Закавказья процессы формирования, рекрутирования и функционирования политических элит обладают выраженной спецификой, обусловленной уникальным переплетением историко-культурного наследия, постсоветской трансформации и актуальной геополитической конъюнктуры. Теоретическое осмысление феномена политических элит опирается на классические и современные подходы.
Согласно Р.А. Далю элита — группа лиц, обладающих решающим влиянием на политические процессы посредством контроля над ресурсами и монополии на принятие решений [12]. В отечественной элитологии М.А. Амуров различает бюрократические, олигархические и меритократические модели формирования элит, каждая из которых демонстрирует различные степени открытости и механизмы рекрутирования [1]. А.В. Дука акцентирует внимание на проблеме представительства при рекрутировании региональных элит, подчеркивая значимость баланса интересов различных социальных групп [3]. К.Ф. Завершинский вводит понятие «коммуникативных измерений» социализации элит, отмечая роль поколенческой преемственности и неформальных сетей взаимодействия [5].
Особую значимость в контексте политического развития Закавказья приобретает концепция «неформального управления» Л. О’Ши, объясняющая доминирование теневых практик в процессах элитообразования и принятия решений [15].
Историческая эволюция политических элит Закавказья демонстрирует сложную динамику, обусловленную сменой политических режимов и внешних влияний. В досоветский период (до 1921 г.) наблюдались кланово-родоплеменная структура власти, особенно выраженная в Азербайджане, влияние аристократических династий в Грузии, значимая роль церковных институтов в Армении.
Советский этап (1921–1991 гг.) сформировал номенклатурную модель элитообразования, основанную на вертикальной мобильности через партийно-государственную систему. Приоритет лояльности центру при учете региональной специфики являлся основным критерием для продвижения кандидата. В итоге в Грузии и Армении усилилось влияние интеллигенции, представителей научной и культурной среды, а в Азербайджане — технократов, опирающихся на сырьевые ресурсы.
Постсоветский период (с 1991 г.) ознаменовался сменой политических элит, поскольку привычная партийно-бюрократическая номенклатура перестала соответствовать требованиям времени.
В условиях роста национально-патриотических настроений к власти пришли представители национально-демократических движений. Поскольку мирного перехода власти от «старой» советской партийной номенклатуры не произошло (в Грузии — череда революционных трансформаций власти, в Азербайджане — конфликтная ротация), то в странах Закавказья сформировались гибридные модели управления, сочетающие формальные институты с неформальными сетями влияния.
Механизмы рекрутирования политических элит в каждой из стран обладают специфическими чертами. В Армении ключевыми каналами стали политические партии, особенно после «бархатной революции» 2018 г. Как отмечает Н. Недолян, значимую роль играют гражданские активисты и диаспора, оказывающая финансовую и экспертную поддержку [14]. Существенное влияние имеют представители интеллектуальной элиты — университетских кругов, журналистов и независимых экспертов. В Азербайджане доминируют семейно-клановые связи, рекрутирование через нефтегазовый сектор и силовые структуры, что обеспечивает высокую концентрацию власти и закрытость элит [15]. В Грузии рекрутирование идет преимущественно через партийную конкуренцию. Международные программы подготовки кадров (при поддержке ЕС и США) и молодежные движения, поддерживаемые западными НКО, серьезно влияют на качество и структуру оппозиции. Этот тезис подтверждается выводами Ф. Краватцека и В. Пфайльшфтера [13].
2
Политические элиты Армении, Азербайджана и Грузии функционируют в условиях сложного взаимодействия формальных институтов и устойчивых неформальных практик, что определяет специфику принятия решений, распределения ресурсов и поддержания властных отношений.
В Армении после конституционной реформы 2015 г. сложилась гибридная система управления: формально страна придерживается парламентской модели, но реальные полномочия сосредоточены в руках премьер-министра. Это создает двойственность: с одной стороны, сохраняются элементы коллегиального принятия решений, с другой — наблюдается явный перевес исполнительной власти. Данный дисбаланс отражается на механизмах рекрутирования элит, где ключевую роль играют партийные структуры и лояльность главе правительства.
После «бархатной революции» 2018 года наблюдался кратковременный демократический подъем, но формальные демократические процедуры сосуществуют с устойчивыми неформальными сетями влияния. Основными каналами рекрутирования элит остаются политические партии, интеллектуальные круги и гражданское общество, во многом опирающееся на поддержку диаспоры. Механизмы личной лояльности и патронажа по-прежнему существенно влияют на распределение ресурсов и принятие решений.
В Азербайджане сложилась суперпрезидентская республика. Исполнительная власть доминирует над законодательной и судебной, а конституционные и правовые механизмы лишь формально обеспечивают многопартийность и разделение властей. Президент обладает широкими полномочиями в кадровых назначениях, формировании бюджета и внешней политике. Политические элиты воспроизводятся через личную лояльность главе государства и контроль над стратегическими секторами экономики, прежде всего нефтегазовым комплексом. Это обеспечивает стабильность режима, минимизируя внутренние вызовы и создавая эффективную вертикаль власти, но ограничивает возможности независимого развития других ветвей власти и способствует закреплению патримониальных практик.
Грузия демонстрирует смешанную модель, сочетающую элементы политической конкуренции с концентрацией власти. Формально действует многопартийная система и независимые институты, но реальные рычаги управления — в руках правящей коалиции. Несмотря на периодическую смену политических сил, глубинные механизмы влияния сохраняются в пределах узкого круга лиц, связанных с бизнес-группами и международными партнерами.
Наряду с правовыми институтами в каждой стране устойчивы неформальные практики, определяющие реальное функционирование элит. Типичны проявлением такого механизма является клановость, особенно выраженная в сельских районах. Местные элиты контролируют доступ к ресурсам (земельным участкам, инфраструктуре, бюджетным средствам) через систему личных связей и патронажных обязательств.
Это формирует многоуровневую вертикаль власти, где решения на местах зависят не столько от законов, сколько от договоренностей между клановыми группами и центральными элитами. Коррупция остается системной, достигая уровня state capture (захвата государства) в Азербайджане и Армении. Бизнес-структуры и отдельные группы влияния могут блокировать или перенаправлять государственные решения в своих интересах, используя финансовые рычаги и личные контакты. Это подрывает эффективность госууправления, создавая параллельные каналы распределения ресурсов вне правового поля. Патронаж как механизм поддержания лояльности также играет существенную роль.
Обмен бюджетных средств, должностей и привилегий на политическую поддержку создает устойчивые сети зависимости. Такие практики распространены в распределении госконтрактов, назначении на госслужбу и доступе к социальным программам. В результате формируется элита, заинтересованная не в развитии, а в сохранении своих привилегий.
Существенное влияние на функционирование элит оказывают внешние факторы. Так, Россия сохраняет экономическое и политическое влияние посредством торговых связей, инвестиций и энергетических проектов, а также военного присутствия, обусловленного наличием базы в Армении. Такое участие РФ в делах Армении способствует формированию сегментов элит, зависимых от российского влияния, особенно в сферах безопасности и макроэкономической стабильности.
С другой стороны, ЕС и США реализуют программы «демократизации», направленные на реформирование государственных институтов, борьбу с коррупцией и развитие гражданского общества. Эти инициативы стимулируют появление новых групп элиты — правозащитников, журналистов и технократов, ориентированных на европейские стандарты управления. Их потенциал ограничивается сопротивлением традиционных структур, опасающихся утраты власти, но рост антиправительственных элит заметно влияет на устойчивость режимов.
Турция и Иран активно соперничают за влияние в регионе, прежде всего в Азербайджане и Армении. Анкара укрепляет свои позиции посредством экономических проектов и культурно-религиозных связей, тогда как Тегеран делает ставку на политические контакты и энергетическое сотрудничество.
В результате активной политики внешних игроков усиливается фрагментация региональных элит, вынужденных балансировать между внешними патронами и внутренними интересами.
Современные тенденции общественного развития вносят дополнительные коррективы в функционирование туземных элит.
Во-первых, это широкое использование цифровых технологий. Цифровизация политики, особенно заметная в Грузии, расширяет возможности рекрутирования через соцсети. Молодежь активно использует их для мобилизации, создавая нишу для «цифровых активистов» — новой генерации элит, оперирующей в онлайн-пространстве.
Другой тренд современного общества, связанный с его мобильностью, — миграция элит, ставшая значимым вызовом: утечка квалифицированных кадров в Европу и Россию обусловлена ограниченными карьерными перспективами внутри стран. В результате формируются «транснациональные элиты», объединяющие локальное влияние и зарубежные ресурсы, что усложняет внутреннюю политику и снижает автономию национальных институтов.
Серьезно влияет на позицию политических элит стран Закавказья и милитаризация, усиливающаяся в контексте региональных конфликтов. Так, в Азербайджане после войны 2020 г. возросла роль военных в принятии государственных решений, а в Армении силовые структуры стали интегрироваться в политический процесс. Укрепление позиций силовых структур во власти ограничивает пространство гражданского контроля.
Наконец, важна и экономическая зависимость политических элит от внешних факторов, связанная с отсутствием экономического суверенитета. В Азербайджане уязвимость от колебаний цен на нефть и газ делает элиту заложником конъюнктуры мирового рынка. В Армении зависимость от донорской помощи со стороны РФ и ЕС, а также денежных переводов мигрантов также ограничивает суверенитет в принятии решений. В Грузии риски связаны с транзитной экономикой и туризмом, чувствительными к геополитической нестабильности, что влияет и на выбор политических элит.
3
Таким образом, функционирование политических элит стран Закавказья характеризуется континуитетом — сохранением традиционных практик (клановость, патронаж), дивергенцией — формированием уникальных моделей в каждой стране, отражающих исторические и культурные особенности, и адаптивностью — способностью интегрироваться в глобальные тренды (цифровизация, международные программы), хотя и с разной степенью успешности.
Ключевая особенность организации политических элит — устойчивое сочетание официальных институтов с неформальными практиками. Формальные механизмы: парламентские процедуры, избирательные системы, разделение властей, — сосуществуют с теневыми структурами принятия решений, основанными на клановости, патронаже и коррупционных обменах уровня state capture. Такая двойственность формирует «двухуровневую» систему власти, в которой легальные процедуры нередко предопределены негласными соглашениями узких групп.
Неформальные механизмы составляют ядро функционирования элит: обеспечивают их воспроизводство через закрытые каналы рекрутирования, подменяют институциональные гарантии системами личной зависимости и перераспределяют ресурсы в пользу ограниченного круга лиц, снижая эффективность госуправления.
Существенное влияние на поведение элит оказывают внешние акторы. Влияние России, ЕС, США, Турции и Ирана проявляется через экономические связи, военное присутствие, программы демократизации и антикоррупционные инициативы, а также энергетическое и культурно-религиозное сотрудничество. Это усиливает фрагментацию элит и их зависимость от внешних патронов.
Современные вызовы: цифровизация, миграция квалифицированных кадров, милитаризация, экономическая уязвимость, — не разрушают, а лишь модифицируют сложившуюся модель. Цифровизация создает новые каналы политического участия, не устраняя монополию традиционных групп; миграция формирует транснациональные элиты, но не обновляет внутренний кадровый потенциал; милитаризация смещает баланс в пользу силовых структур; экономическая зависимость ограничивает принятие решений.
Устойчивость политической системы зависит от способности элит модернизировать механизмы управления, не нарушая хрупкого равновесия. Стабильность политических систем стран Закавказья определяется способностью элит находить баланс между модернизацией институтов и сохранением сетей лояльности, снижением уровня коррупции и удержанием контроля над ресурсами, интеграцией новых сегментов элиты и поддержанием иерархической стабильности.
Способность элит модернизировать систему управления без разрушения сложившегося баланса между официальными и неформальными механизмами — ключевой фактор устойчивости политических систем стран Закавказья.
Литература
1. Амуров М.А. Типология современных политических элит. // Управленческое консультирование. № 5, 2020.
2. Бабич И. Л. Особенности формирования северокавказской политической элиты в эмиграции (1920–1930-е гг.) // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4: История. Регионоведение. Международные отношения. Т. 28, № 5, 2023.
3. Дука А.В. Рекрутирование региональных элит: проблема представительства // Политическое представительство и публичная власть. М.: МПГУ, 2020.
4. Жаковщиков А.В. Политические элиты: региональные аспекты проблемы // Государство, общество, личность: история и современность. Пенза, 2023.
5. Завершинский К.Ф. «Поколения элит» vs «элита поколений»: коммуникативные измерения социализации политических элит // Власть и элиты. Т. 8, № 1, 2021.
6. Зубарев М.Е. К вопросу о теории и конвергенции политических элит // Экономика и управление. № 4, 2023.
7. Иванова Л.А. Роль региональных политических элит в современной политике России // Этносорциум и межнациональная культура. № 12 (174), 2022.
8. Карабущенко П.Л. Элитология творчества: концепт сотворения блага // Вопросы элитологии. Т. 4, № 1, 2024.
9. Крыштановская О.В. Основные тренды формирования управленческой элиты России 2020–2030 гг. // Вестник РФФИ. Гуманитарные и общественные науки. № 5 (102), 2020.
10. Понеделков А.В. Политические элиты России и современные вызовы и угрозы // Вопросы элитологии. Т. 3, № 3, 2022.
11. Седых Н.Н. Политическая культура властной элиты России в условиях общественно-исторической трансформации // Государственное и муниципальное управление. Ученые записки. № 1, 2025.
12. Dahl R. A. Polyarchy and Democracy Revisited. New Haven: Yale University Press, 2024.
13. Krawatzek F., Pfeilschifter V. Young People, Politics and Society in the South Caucasus // Europe-Asia Studies. Vol. 77, No.4, 2025.
14. Nedolyan H. The Velvet Revolution in Armenia in the Perspective of Hannah Arendt’s Political Theory // The Politnomos. Journal of Political and Legal Studies. Vol. 4, No.1, 2025.
15. O’Shea L. Informal Governance and State Capture in the South Caucasus. – Geneva: Global Initiative Against Transnational Organized Crime, 2025.
Ранний опыт государственного строительства большевиков и Конституция РСФСР 1918 года
7
