Ранний опыт государственного строительства большевиков и Конституция РСФСР 1918 года
7
25433
|
Официальные извинения
972
106081
|
Становление корпоративизма в современной России. Угрозы и возможности
239
84984
Природа советского строя (1917 — 1991 гг.). Часть 6. Постсоветская Россия и взгляд в будущее 0
14
В.А. Архангельский Природа социального строя, сложившегося в 90-е годы Социумы, возникшие на обломках СССР, остаются многоукладными[1]. Разумеется, мне известно высказывание К. Маркса о том, что «ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самогó старого общества» [20. С. 8]. Это кажущееся несоответствие уже обсуждалось [1. С. 72–77]. Формы производственного уклада, который мы называли социалистическим, общенародным, если и не прекратили своего существования полностью, то ужались и деградировали. Произошли разгосударствление, акционирование, приватизация бывшей социалистической общенародной собственности на средства производства, разукрупнение общенациональных банков. Главным, ведущим укладом России стал капиталистический способ производства. Общество, его граждане в целом сравнительно индифферентно приняли это как должное и неизбежное. После краха перестройки и краха того, что было и называлось советским социализмом, резко активизировались реакционные силы откровенно антикоммунистической направленности. Упомяну лишь прошедший за пределами России — на Украине массовое уничтожение памятников В.И. Ленину и другим советским деятелям в 1991–2017 гг. Да и сама Россия не «чиста» в этом отношении.
Есть ли будущее у социалистической идеи? Будущее станет таким, каким его выпестуют классовые и неклассовые субъекты истории, реализуя свои интересы. Действительно и объективно существующие или иллюзорные, мнимые. Проблемные вопросы прошлого советского общества и его будущего, неразрывно связанного с будущим человечества, рассмотрены в монографии В. Ф. Паульмана [25], который убежден, что рано или поздно на нашей планете будет реализован глобальный демократический социализм. Советские коммунисты сделали максимум для дискредитации социалистической идеи. «Ум, честь и совесть эпохи» (как величала сама себя правящая партия) пустили по ветру свой собственный красный проект. Не понимая этого, то большинство коммунистов, которое не переметнулось в лагерь их бывших антагонистов, продолжают упорствовать в прославлении всех деяний ВКП(б) — КПСС и их руководителей, за вычетом, как правило, Н.С. Хрущева и М.С. Горбачева. Гораздо легче говорить о том, что у капиталистической организации производственной и вообще общественной жизни будущего нет. Она расточительно использует далеко не всегда возобновляемые природные ресурсы. При этом факторы производства (бесценные ресурсы планеты!) перетекают в подразделения производств бесполезного и враждебного людям, вплоть до средств убийства людей и уничтожения среды их обитания. Именно капиталистическая организация жизни толкает человечество на путь самоубийства. Приверженцы материалистического понимания истории понимают, что история наказывает тех, кто принимает видимое за действительное. Мы не знаем, существует ли субъект истории, в интересах (объективных и понятых им) и силах которого отвести от человечества угрозы самоликвидации. А если и существует, то насколько он готов исполнить свою миссию, не пребывает ли он в состоянии субъекта в себе, и что можно и нужно сделать, чтобы вывести его из этого смертельного для человечества состояния. На мой взгляд, могущественнейшая социальная сила — субъект-носитель общих интересов землян, которая могла бы противостоять этой зловещей тенденции, — является субъектом в себе и спит мертвецким сном, окуренная фимиамом производителей бесполезного и враждебного и ей самой, и человечеству. У этой силы нет пока ни своей субъектной теории, ни своей субъектной идеологии. Что делать? — Работать над созданием этих теории и идеологии, выводить этого субъекта из состояния дурмана и превращать его в субъект для себя, для землян, для планеты. Потому что история протекает не иначе как в диалектическом взаимодействии, в столкновении, в борьбе противоположностей общества (классовых и неклассовых), социальных носителей интересов противоположной направленности. Беда и трагедия левых школ обществознания в том, что они упорно ищут так и не понятые причины поражения трудящихся масс в последней четверти XX века не там, где они лежат. Главное в этом непонимании то, что старый Lohnarbeiterklasse (класс работников наемного труда), экспроприировав буржуазию, перестал быть собой. Он поляризовался, раздвоился на авангардную и ретроградную противоположности нового безбуржуазного и потому бесклассового общества. Как носитель общих интересов нового общества, как собственник общих средств производства он стал и логической противоположностью того, чем был раньше (наемным работником хозяев чужого капитала), и диалектической противоположностью унаследованных им же самим от старого общества привычек наемных трудящихся считать правомерным лишь оплачиваемый труд и, соответственно, неспособности трудиться на общество по-коммунистически. Мы еще далеки от труда коммунистического, но мы придем к его победе в ходе невероятно тяжелой неклассовой борьбы, которую будем вести в течение всей социалистической фазы нашей истории. Именно таково мое прочтение всем известной работы В.И. Ленина, заканчивающейся знаменитыми словами «мы придем к победе коммунистического труда!» И свои надежды на возрождение социалистической идеи, на ее триумфальное будущее я считаю невозможными без такого (но сегодня крайне непопулярного!) прочтения первомайской 1920 г. статьи В.И. Ленина [6].
Высветившиеся проблемы В чем же мы, соавторы, не сошлись, в чем не смогли убедить, а то и просто понять друг друга при обсуждении истории нашей Родины? Многоукладность развития социумов. Эта идея не встретила возражений. Но при этом Г.Г. Водолазов полагает, что это состояние не распространяется на советское общество времен Сталина, когда, по его мнению, все уклады были сведены в один — «государственно-бюрократический». А.А. Мальцев, приверженец схемы исторического развития по матрице Новикова (которая сама по себе уже есть одно из теоретических представлений истории как развития сложных и смешанных многоукладных обществ) полагает, что формационная характеристика государства (а не социума ли?) должна быть однозначно определена без указания на ее смешанный состав. По его мнению, я ухожу «от определения формационной принадлежности как СССР, так и постсоветских государств под предлогом их многоукладности», причем причиной этого он считает мою позицию «выделять не классовые, а неклассовые противоположности». Вот это «не…, а… » как раз и неверно. Огромное белое пятно на «карте» социологии. Участниками обсуждения применительно к советской истории это пятно, если и было замечено (хотя признаков этого я не увидел), то не в роли ключевой причины кризиса наук об обществе и самого краха советского общества как социалистического в своей основе. Это пятно состоит в отсутствии ответов на вопросы, едва ли даже поставленные в повестку дня обществоведов, придерживающихся диалектико-материалистического понимания истории: а) является ли социалистический социум (абстрагируясь от наличия в нем несоциалистических укладов прошлого и будущего) обществом диалектических противоположностей? раздвоено ли такое общество на присущие ему субъекты-противоположности диалектической природы? б) произошло ли это раздвоение общества на свои противоположности по старой схеме, то есть на большие группы людей, на классы с противопо-ложными интересами или же оно раздвоилось по-новому — так, как раздваиваются бесклассовые социумы? в) признают ли современные обществоведы, стоящие на позициях диалектики и материализма, несбыточной химерой убежденность основопо-ложников марксизма в бесклассовости будущего некапиталистического общества, если они даже представить себе не могут раздвоенное на неклассовые противоположности бесклассовое общество? Неверно представление, будто я замещаю классовый анализ классовых противоположностей (отказываясь от него) анализом неклассовых противоположностей бесклассового социума, не поделенного на большие группы людей с противоположными интересами. Речь совсем о другом. О расширении «зоны обслуживания» классовым анализом классовых обществ (рассматриваемых огрубленно как одноукладных или более реалистично как смешанных многоукладных). Что такое классовый анализ? В самом общем виде — это субъектный анализ процессов, идущих исключительно в классовых обществах. Ну, а если речь о смешанном классово-бесклассовом обществе? Увы, надо признать бессилие классового анализа для таких условий. Вот тут и приходится перейти от классового анализа к более общему субъектному анализу, то есть к диалектически превращенному, диалектически снятому классовому анализу, где, помимо взаимодействия между собой классовых субъектов, рассматривается вся палитра отношений всех субъектов истории смешанного общества друг с другом — классовых и неклассовых. Такой субъектный анализ в литературе мне не встречался, хотя трудно допустить, что подобные попытки никем не предпринимались. Пример первых шагов к такому анализу имеется [1. С. 93–97]. Было ли советское общество социалистическим? Полагаю, оно было социалистическим постольку, поскольку существовал социалистический уклад (социалистические производственные отношения), характеризующийся внутренне противоречивой системой общей и обособленной собственности на факторы и продукты социалистического производства. Увы, обсуждение этого в рамках дискуссии не состоялось.
Комментарии к мнению В. А. Архангельского Комментарий А. А. Мальцева В.А. Архангельский упорно уходит от определения формационной принадлежности как СССР, так и постсоветских государств под предлогом их многоукладности. Это следствие его позиции выделять не классовые, а неклассовые противоположности[2]. Но даже при этом он не утверждает, что социалистический уклад в России исчез, т.е. можно фиксировать, что современная Россия остается социалистической страной. Можно поспорить с утверждением, что главным укладом стал капиталистический. Крупнейшие концерны в ней имеют государственную собственность и управляются не собственниками, а менеджерами-чиновниками, назначенными государством. К классическому капитализму (laissez faire) это не имеет отношения. Говоря о будущем, В.А. Архангельский полагает, что «капиталистическая организации жизни толкает человечество на путь самоубийства», а потому надо противостоять этой тенденции. Но субъекта этого противостояния он, находясь в плену идеи неклассовых противоположностей, описать не может. Он справедливо пишет, что старый класс работников наемного труда экспроприировал буржуазию. (Подчеркнем — это произошло и в США. Классические капиталисты массово разорялись на рубеже ХХ века в периодических кризисах неплатежей. А старые корпорации фордовского типа, которые возглавлялись классическими капиталистами, сменились новыми корпорациями. Гэлбрейт называет их зрелыми, возглавляемыми уже не капиталистами, а менеджерами [3. С. 66, 104, 257]. «Корпорация может быть институтом частного предпринимательства, но не является в реальной жизни институтом частной собственности» [2. С. 399].) Верно, что класс работников наемного труда раздвоился на противоположности безбуржуазного (постбуржуазного) общества. Но В.А. Архангельский произвольно утверждает бесклассовый характер нового общества, тогда как оно классовое с новой антагонистической парой: менеджеры (номенклатура) — инженеры (ученые). Да, у инженеров нет пока своей идеологии — отдельные попытки ее разработки не стали общепризнанными. И класс инженеров пока остается классом в себе, в значительной мере зараженным либеральной, то есть буржуазной идеологией.
Комментарий Д. Б. Эпштейна Мне близка оценка В. А. Архангельским советского общества как социалистического, поскольку в нем доминирует социалистический уклад, связанный с наличием государственной и коллективной собственности на средства производства и власти, действующей в интересах трудящихся, а также с коммунистическим укладом, представленным распределением ряда важных благ по потребности (но с учетом их ограниченности). Он прав и в том, что наличие других укладов неизбежно в течение длительного периода, например, уклад ведения домашнего хозяйства — преимущественно с ручным и мало механизированным трудом — один из основных в воспроизводстве человека как биологического и социального существа. В моем представлении социализм не свободен от наличия классов и соответствующих производственных отношений. Я выделяю при социализме классы (или слои) трудящихся-управленцев (различных уровней) и трудящихся-исполнителей. Среди трудящихся-исполнителей можно выделить занятых преимущественно умственным и физическим трудам. Есть группа занятых умственным творческим трудом. Организация общественного производства формирует для каждой из этих групп свой комплекс индивидуальных (личных), групповых и общественных интересов, между которыми есть противоречия. Общественные интересы «дальше» от личности, чем личные и коллективные. Потому и воздействие их на человека в среднем слабее, чем интересов личных. Да и механизмы, которые позволяли бы трудящемуся реализовывать общественные интересы, когда они сталкиваются с личными, являются противоречивыми. Также есть значимые противоречия интересов между указанными классами. Поэтому о бесклассовых социумах при социализме говорить сложно. Можно говорить о раздвоении на тех, кто в противоречивых ситуациях отстаивает в основном общественные и личные интересы. Но и сами общественные интересы противоречивы для разных групп людей, и степень их понимания индивидуумами различна. Поэтому влияние указанного раздвоения (на людей, действующих в общественных и в личных интересах) слабое и уступает влиянию классового деления. От края ядерной войны и уничтожения природы отодвигала и пока отодвигает и капиталистические, и социалистические общества невыгодность этого для любого класса.
В. А. Архангельский об откликах соавторов А.А. Мальцев связал одной веревочкой два тезиса: 1) мою вредную, как он полагает, зависимость от идеи всеобщности диалектики, согласно которой и бесклассовые социумы не могут не раздваиваться на свои социальные противоположности; 2) что именно эта зависимость и является первопричиной моей неспособности назвать субъекта истории, способного противостоять надвигающимся экологической и военно-политической катастрофам. По всей видимости, субъекта истории, уже осознавшего масштабы угроз существованию человечества, нашедшего пути и способы увернуться от приближающихся катастроф, еще нет. Тем более его нет как субъекта, с одной стороны, заинтересованного в продолжении успешного существования человечества[3], а с другой — имеющего силу, разум, волю и способность исполнить свою миссию. Социальные процессы — процессы объективной реальности, которые имеют наивысшую сложность по сравнению с происходящим на всех нижележащих ярусах объективной реальности. Отсюда дополнительные трудности их познания, обусловленные появлением субъектов, которые своей практикой формируют ход истории. Рефлексируя эволюцию моих представлений, сопоставляя их с выкладками других обществоведов 1930-х — 1950-х годов рождения, должен отметить, что формирование этих представлений шло под сильнейшим идеологическим воздействием советской пропаганды и испытало не менее мощное влияние краха советской системы. На всех, кто сохранил позиции диалектико-материалистического понимания истории, остались рубцы так называемого «марксизма-ленинизма». Мне показалось, что отклик Д.Б. Эпштейна несет на себе такие же следы. Говоря о значимых противоречиях между интересами групп управленцев и исполнителей, он не убедил меня в классовой природе социализма. Профессиональное разделение труда и связанная с ним специализация работников, в том числе, и их деление на управленцев[4] и исполнителей есть феномен технологии, производительных сил, но не производственных отношений. Все управленцы и исполнители как носители собственнических интересов, существующих в социалистическом социуме, объективно находятся в одной и той же близости к объектам своей обособленной (личной) собственности и к объектам обобществленной (общенародной, почему-то чаще именуемой как надстроечной «государственной») собственности. Или, если угодно, в одной и той же «удаленности» (т.е. кажущейся им удаленности) от них. Значимой стороной производственных отношений любого способа производства является система присвоенческих отношений, в рамках которой происходит движение всех факторов производства, в том числе и соединение работников со средствами производства. Я потому выгляжу белой вороной в общей массе последователей учения Маркса, что полагаю принципиально важным для социалистических производственных отношений признание диалектической противоречивости, раздвоенности системы производственных отношений собственности на обобществленные и обособленные собственнические отношения. Нет социализма ни без отношений общей собственности трудящихся на средства производства, ни без их обособленной собственности на жизненные средства, без которой невозможно реализовать принципы «кто не работает — не ест» и «каждому — по труду».
Г.Г. Водолазов «Реальный гуманизм» — идеология будущего Первый урок нашей истории Начнем с вопроса: «Почему так успешно начатое в Октябре 17 года дело завершилось не расцветом, не благополучием, а — в начале 90-х годов — развалом страны, разбеганием ее частей по «национальным квартирам», сопровождавшимся нередко кровавой враждой между частями прежде «единого советского народа» (формула, часто повторявшаяся правившей тогда партией)? Нам говорят апологеты нынешнего строя в России, что-де главная причина несчастья — «социалистическая утопия», насилием навязывавшаяся обществу. Именно она якобы привела к катастрофе 90-х. Так называемый «социализм» оказался-де несостоятельным, и созданные на основе его ложных идей социальные реальности рухнули под воздействием логики реальной жизни ХХ века. И чтобы выйти из кризиса, надо-де вернуться на рельсы, с которых страна сошла в 1917 году. Что и было сделано в 90-е. Мой ответ другой: рухнул не социализм, а социальная система, выдававшая себя за него (и не имевшая с действительным социализмом ничего общего). Урок второй Это была государственно-бюрократическая формация, порожденная конкретными условиями ХХ века и не предсказанная и учтенная классической пятичленной формационной схемой Маркса и Энгельса. Она не была капитализмом (ибо мотив прибыли не был доминирующим для господствующего социального слоя). У этого слоя — можно сказать, класса, получившего название «номенклатура», были другие мотивы, формы и цели деятельности. Но система эта не была социализмом, ибо не была системой социального равенства, реальной общественной собственности, политической демократии — то есть была лишена атрибутивных черт социализма. Это была классово-антагонистическая формация с «классами» нового типа и нового типа антагонизмами. Урок третий Возникла эта система в начале 30-х годов ХХ века как следствие неготовности населения к политической самодеятельности и историческому творчеству и того, что большевики не смогли после смерти своего Ленина найти пути экономического, политического и культурного развития страны в направлении социализма, опираясь на выработанную тем стратегию нэпа. Отсюда — сегодняшняя задача: вернуться к истокам ленинской теории строительства социализма, развив идеи ее применительно к условиям ХХI века. Урок четвертый «Живая вода» социализма — это: В экономике: смешанная форма собственности (государственная, кооперативная, частная). «Государственная» — с условием, что государство будет подлинно демократическим. То есть таким, где все граждане получат реальную возможность участвовать в деятельности всех форм Советов — от сельского до Верховного. Только тогда государство становится социалистическим, а «государственная собственность» становится реальной собственностью всех и каждого. В политике: государство должно быть не только реально демократическим, но и нравственным, гуманистическим. Но возможно ли соединение политики и нравственности? Ведь важнейшая, атрибутивная черта «политики» — это насилие: иметь достаточно силы, чтобы заставить всех членов общества выполнять демократические принятые решения. А «нравственность — это система принципов, следование которым исключает насилие. Тут контролером выступает «общественное мнение», базирующееся на вековых принципах морали. Вот и получается, что «нравственная политика» — это «ненасильственное насилие». Это возможно, если нам знакомы азы диалектики: стороны живого понятия должны взаимно предполагать и одновременно взаимно исключать друг друга. Политика социалистического государства (поскольку оно — государство, т.е. орган насилия) «насилия» не исключает, но оно постоянно определяет меру допустимого (и необходимого для гармоничной жизни общества) насилия. Вот эту меру и определяет «нравственность». Иначе говоря, «нравственность — это то, что ограничивает насилие, вводит его в приемлемые для данных условий и для данного общества рамки. Таким образом, «нравственная политика» — это политика максимально возможного (для данных исторических условий) ограничения насилия. Как определить эту «меру», масштабы ограничения? Все люди данного общества будут демократически определять ее для каждого случая. Имея в виду общий принцип: находить способ максимального ограничения насилия для данного времени, для данных условий.
Комментарии к мнению Г. Г. Водолазова Комментарий В. А. Архангельского Должен поддержать утверждение Г. Г. Водолазова о том, что «в конце ХХ века рухнул не социализм, а социальная система, выдававшая себя за “социализм” (но которая с социализмом не имела ничего общего)». Но сама ли неодушевленная социальная система выдавала себя за социализм? Это могли делать только властвующие в нашей стране структуры (и субъекты), в интересах которых было выдать желаемое за действительное. Выдача желаемого за состоявшееся было невозможно без целого ряда социалистических преобразований. Именно это позволяет утверждать, что социалистический уклад и социалистические производственные отношения имели место в СССР, но, не будучи осмысленными, без обнаружения в социальном ядре социалистического феномена коммунистического вектора, были обречены на откат к куда лучше понятым капиталистическим производственным отношениям. Меня не покидает уверенность в том, что решение проблемы социализма может быть найдено на еще почти нехоженом пути поиска и обнаружения субъектов — социальных противоположностей социалистического устройства общества.
Комментарий А. А. Мальцева Идея реального гуманизма аутентична марксизму. Маркс пишет, что теология «будет навсегда побеждена материализмом, достигшим теперь благодаря работе самой спекуляции своего завершения и совпадающим с гуманизмом» [22. С.139]. Гуманизм — исходный пункт его размышлений. Но Маркс от него пошел к разработке социологической и политэкономической концепций. При этом гуманизм ушел за скобки, а на первый план вышла идея диктатуры — в этом, кроме прочего, трагедия большевиков и России. А потому акцент на гуманизме понятен. Но для практического движения надо не только подчеркивать гуманизм, но и создавать конкретно-политическую, политологическую и социологическую концепции, чтобы планировать конкретные шаги, а не только налагать вето на ошибочные с точки зрения гуманизма действия. Если коммунистическое движение хотя бы становится массовым в условиях отсутствия базиса коммунизма, оно попадает под действие Закона победы епископов [13]: к власти приходят епископы (финансово-хозяйственная номенклатура), а само движение дискредитируется в силу невозможности реализации коммунизма. Как реакция на проблему в этом движении коммунизм отходит на второй план, а на первый план выходит гуманизм, который такое коммунистическое движение при несозревшем базисе и пытается реализовать.
Комментарий Д. Б. Эпштейна Г.Г. Водолазов видит весь посленэповский период как реализацию некоей тупиковой бюрократической формации. Я же полагаю, что с 1960-х годов, после устранения основных пороков сталинщины и прекращения в главном эксплуатации деревни городом, СССР превратился в раннесоциалистическое государство, стоящее во главе раннесоциалистической мировой системы. Ее создание и укрепление сыграло колоссальную позитивную роль в развитии человечества и сохранении мира, в ликвидации мировой колониальной системы, в переходе к социальному государству как достижимому образцу для капиталистических государств. Несмотря на волну неолиберализма, победившую в 70-е — 80-е годы ХХ века, и гибель СССР социальное государство осталось желаемым образцом для масс и правительств большинства капиталистических государств.
А.А. Мальцев Природа социального строя, сложившегося в 90-е годы Ловушка неразвитого марксизма, в которую попали большевики, продолжала тяготеть и над постбольшевиками — Ельциным, Гайдаром и Чубайсом. Провозгласив переход к рыночной экономике, они вознамерились реставрировать капитализм. При этом они действовали чисто большевистскими методами — провели шоковую терапию и приватизацию, не интересуясь мнением граждан. Была озвучена цель — не допустить возвращения к коммунизму. То, что капитализма, к которому они намеревались перейти, в западных странах давно нет, их не интересовало. Принятая синхронизация мер приватизации привела к девальавции и обнищанию народа (возможно, при другой синхронизации мог бы быть другой результат) [11]. Действия «приватизаторов-большевиков» блокировали достижение названной ими цели. Современное постиндустриальное общество может существовать в двух видах: 1) государственное планирование экономики (Госплан), развитая сеть НИИ и КБ, общественные фонды потребления, значительно снижающие стоимость жизни (бесплатные жилье, медицина, образование и т.д.) как основы для относительной эксплуатации граждан государством, регулярное снижение цен с этой же целью, 2) государственное дирижирование монополизированной экономикой (т.е. экономикой со значительным количеством НИИ и КБ), формирование платежеспособного спроса как регулярным повышением зарплат выше уровня инфляции, так и созданием общественных фондов потребления, из которых выплачиваются пособия по безработице. Приватизаторы вывели страну из первого состояния, но никаких действий для достижения второго состояния не предприняли. В СССР пособия по безработице не особенно были нужны, после реформы социальные службы остались в том же состоянии, и получение нищенского пособия есть узаконенное издевательство над гражданами. Посткапитализм — общество, где любой гражданин может получить некоторые из привилегий капиталиста, то есть, в частности, взять кредит и развернуть свой бизнес. На Западе есть специальные госпрограммы поддержки малого бизнеса. В России же получить кредит на развитие бизнеса нереально. Центробанк проводит политику сдерживания инфляции, но у нас основная инфляция — инфляция издержек, и ее сдерживать надо не регулировкой ссудного процента, а антимонопольной политикой, которой впочти нет [9, 10, 12, 18]. В результате наша экономика в перманентном кризисе, порождаемом самим правительством. Итог — деиндустриализация. Единственный положительный результат перестройки — отмена 6-й статья Конституции. При переходе от СССР к России не произошла смена элит, власть принадлежит тому же классу номенклатуры, приватизировавшему социалистическую собственность. Матрица Новикова [16] (см. рис.1) напоминает подход В.А. Архангельского (многоукладные общества), но дает более детальную классификацию. Классификация формаций при помощи матрицы Новикова отличается от общепринятой. Сейчас за момент перехода к более прогрессивной формации берется надстроечная характеристика — захват власти новым элитарным классом. Фиксируется момент, когда формация уже развилась. Но даже сегодняшняя классификация предполагает, что новая более прогрессивная формация может развиться внутри архаичной, то есть имеется скрытый период, когда старая формация еще не ушла с исторической арены, является реакционной и мешает нормальному течению прогресса. Уже одно это показывает ущербность принятой сегодня классификации. В. Новиков еще в 1992 году предложил за момент появления новой формации брать не надстроечную, а базисную характеристику — появление нового прогрессивного способа производства. Положение какого-либо социума в матрице (столбец) полностью определяется самым прогрессивным способом производства, имеющимся в социуме. А строка матрицы определяется самым архаичным имеющимся способом производства (укладом) — самыми старыми пережитками ушедших формаций. Буквой Д вслед за Новиковым обозначим доцивилизованный период демократического (неантагонистического) первобытного коммунизма. Рабовладельческая формация — терминологическая ошибка. Ее ввели в 30-х годах из соображений политической конъюнктуры. Правильней ее называть Ж — жреческой, выделяя механизм власти. Буква К зарезервирована за коммунизмом, капиталистическую формацию обозначаем буквой Б (буржуазная), социализм — буквой С. Развитое феодальное общество с ремесленным производством попадает в клетку Фф — феодальный феодализм, развитый феодализм. С появлением мануфактуры (капиталистическое производство) общество переходит в следующий буржуазный (капиталистический) столбец. Новая формация только возникла, она еще неразвита, имеются пережитки феодализма, да и власть принадлежит феодалам. Произошел формационный переход первого рода (переход между столбцами) в клетку Бф — феодализированный капитализм. Начинается борьба со старой элитой, и в момент захвата власти буржуазией и устранения пережитков феодализма происходит переход в верхнюю строку Бб — формационный переход второго рода (между строками) к развитому капитализму. Этот момент сегодня и принимается за смену формаций. В. Новиков полагал, что эта матрица проявляет в социальной области закон параллелизма онтогенеза и филогенеза. Матрица вводит более детальную классификацию и позволяет делать некоторые прогнозы, в частности, устанавливает наиболее вероятные пути эволюции социумов (в соседнюю горизонтальную или вертикальную клетки). По этой модели, мы в 1991 году совершили формационный переход второго рода из жреческой фазы социализма в феодализированную фазу социализма (Сж — Сф). Это ставит задачу перехода в буржуазную фазу социализма (Сб) и далее в собственно социалистическую фазу социализма (Сс), т.е. устранение пережитков феодализма и капитализма, а затем развитие собственно социализма.
Есть ли будущее у социалистической идеи? Программа-минимум заключается в совершенствовании имеющейся формации, то есть социализма. (Сегодня Россия находится в клетке Сф — феодализированный социализм. Наиболее перспективный путь эволюции — переход в клетку Сб, то есть буржуазного социализма, и далее в клетку Сс, т.е. устранение пережитков феодализма и капитализма и развития собственно социализма.) Надо повысить уровень благосостояния народа, чтобы выйти из затяжного кризиса экономики. Это можно сделать, повысив МРОТ, размер пенсий и пособий, увеличив финансирование медицины и образования. Обычный гражданин, получив дополнительные средства, потратит их не на Канарах, а в ближайшем магазине. Конечно, лучше, если он там встретит не китайские, а отечественные товары. Способы, как это сделать, хорошо описаны экономистами, например, С.Ю. Глазьевым. Идея национализации вряд ли получит подавляющую поддержку, хотя национализация крупных монополий и энергетических компаний желательна. Реализовать программу-минимум может и действующая команда президента, вынужденная войной с НАТО и экономической блокадой России. Это полностью обнулит сегодняшнюю пропаганду коммунистов. Программа-максимум заключается в переходе к следующей, более прогрессивной ОЭФ, чем бы она ни являлась (переход к ноосферной формации на рис. 1 не отражен в силу ее гипотетичности). Пока совершенно не ясно, что станет основой такого перехода. Ее причина — формационный кризис, порождаемый самим способом производства текущей формации, то есть производства и переработки информации (информационный кризис, ИК). К проявлению ИК можно отнести электронные избирательные махинации [18] и в целом попытки правительства установить тотальный электронный контроль за гражданами. Наше правительство продемонстрировало такое желание во время распространения ковида — попытка ввести QR-коды вместо паспортов. Планируется также замена бумажных документов электронными. Поскольку мы еще не вышли на экономические позиции, с которых возможен переход к коммунизму [14], то требование интернационализма не может отменять естественное требование патриотизма [15]. Несомненно, по мере развития ИК, по мере нашего продвижения к коммунизму эти требования будут уточняться и развиваться, как и наше представление о следующей более прогрессивной ОЭФ.
Мои выводы Все мы — четыре автора — примерно одинаково оцениваем Октябрьскую революцию как событие, являющееся либо переходом к новой общественно-экономической формации, либо вызвавшее такой переход в ближайшие за ней годы. Но оценка этой новой ОЭФ различается. Хотя В.А. Архангельский уходит от определения формационной принадлежности СССР, ссылаясь на многоукладность, он выделяет наиболее прогрессивный уклад как социалистический. Выделяя неклассовые противоречия в советском обществе, он не отвечает на вопрос — как в условиях дефицита жизненных средств неклассовые противоположности могли не выродиться в противоположности классовые. Д.Б. Эпштейн полагает, что к 60–70-м годам в СССР был построен социализм, и доказывает отсутствие в СССР эксплуатации, хотя признаваемые им авторитаризм режима и привилегии бюрократии противоречат этому. Г.Г. Водолазов полагает наличие в СССР специфической, не являющейся классическим социализмом бюрократической формации. Все четыре автора положительно оценивают период НЭПа, хотя большинство (В.А. Архангельский, Г.Г. Водолазов и Д.Б. Эпштейн) считают его развитием Лениным теории социализма, а я, будучи меньшевиком, полагаю, что большевики пошли на него вынужденно, под давлением обстоятельств. НЭП противоречит принятой двумя годами ранее второй Программе РКП(б). Все четыре автора положительно оценивают оттепели. Г.Г. Водолазов описывает движение шестидесятников как схожее с французским Просвещением XVIII века, но не определяет его классовую природу. Он говорит даже об упущенных возможностях, имея виду возможность после ХХ съезда развития страны к подлинной демократии и реальному гуманизму. Все авторы согласны в том, что к концу 70-х годов наметился кризис формации, то есть встала задача социальной революции. Но это утверждение формулируется в разных терминах. Большинство считает, что было необходимо переходить к социализму как фазе коммунизма. Я же исхожу из реформированного понятия социализма и того, что не выполнены объективные критерии готовности базиса к полной отмене рынка (введению коммунизма), соответственно, речь должна была идти о переходе от социализма к более прогрессивной формации, например ноосферной, но коммунизмом она опять не являлась бы. Впрочем, можно сформулировать эту идею в других терминах, тогда она будет звучать идентично у всех четырех авторов: требуется больше демократии. Стоит отметить недооценку в марксизме проблемы готовности базиса. Ленин неоправданно большое внимание уделял вопросам готовности надстройки, почти упуская из внимания базис. Даже Маркс и Энгельс в 1848 году полагали, что базис достаточен для коммунизма или что потребуется небольшой переходный период. Утверждение Г.Г. Водолазова, что советское общество не было социализмом, мне не кажется правильным. Советское общество не соответствует классическому представлению о социализме. Обычно указывают на его совпадение с классическими представлениями по многим, но не по всем параметрам. Социализм в СССР не соответствует как раз коммунистическим представлениям о социализме. Причина — неоправданное отождествление Марксом существенно разных прогнозов: прогноза общего движения к коммунизму и перехода к более прогрессивной по сравнению с капитализмом формации. Это одна из причин текущего кризиса марксизма. Выход из кризиса прост: надо признать реальность. Признать, что социализм есть более прогрессивная, чем капитализм, ОЭФ, но не являющаяся фазой коммунизма, т.е. классово-антагонистическая. Это снимет большинство парадоксов. Построение Г.Г. Водолазовым схемы истории не кажется мне эффективным. Нарекания по поводу пятичленки (рис. 2) понятны, но посмотрим на предложенную им схему («Сталинское искажение», рис. 3). Магистральный путь тот же, а возникновение государственно-бюрократической формации — флуктуация. Однако социализм в классическом понимании, то есть как фаза коммунизма, остается обществом гипотетическим, никогда не существовавшим. Террористическая же диктатура бюрократии существовала. А потому основная гипотеза марксизма, что человечество развивается к коммунизму, лишена доказательности. Становится вероятной (эмпирически подтвержденной) другая схема истории (рис. 4 — магистральный путь истории), в которой коммунизм превращается в тупиковый вариант, эмпирически пока не проявлявшийся. Мой же вариант схемы истории (рис. 5) с пониманием социализма как классово-антагонистического общества лишен этого недостатка [19]. Это означает, что более прогрессивная, чем капитализм, но при этом антагонистическая формация — социализм — состоялась, то есть получила эмпирическое подтверждение. Те же свойства, что традиционно приписываются социализму, и на основании отсутствия которых факт его реализации подвергается сомнению (например, сторонниками теории госкапитализма в СССР), деле принадлежат не социализму, а коммунизму.
Комментарии к мнению А.А. Мальцева Комментарий В.А. Архангельского Самое примечательное в построениях А.А. Мальцева — идея гегемонии носителей инженерной мысли и их деятельности. Впрочем, в ней я вижу как недооценку инженерии применительно к нашему прошлому, так и завышенные ожидания от нее в настоящем и будущем. Человечество выделилось из животного состояния благодаря успешной инженерной деятельности наших далеких, еще животных прародителей. Человечество всегда развивалось благодаря своим инженерам, пусть и без дипломов. Поэтому я не вижу в носителях инженерной мысли и деятельности субъекта и класса, определяющего определенность какой бы то ни было фазы развития общества. Пара больших групп людей («классов») управленческого и инженерного труда — механическая калька с «марксистско-ленинского» представления о классах рабочих и капиталистов. Дело не в профессиональной «рабочести» пролетариата, а в том, что он является классом трудящихся, не имеющих в своей обособленной собственности средств производства и потому вынужденных становиться носителями отношений наемного труда, антиподом их нанимателя, капиталиста. Наемный и инженерный труд — совершенно разнородные характеристики, они не имеют ни своего естественно-исторического сопряжения, ни общего делителя по единому основанию, как это имеет место при различении людей физического и умственного труда.
Комментарий Д.Б. Эпштейна А.А. Мальцев пытается восполнить теоретический пробел марксизма, состоящий в том, что коммунизм никогда не существовал и является гипотетическим обществом. Он считает, что, признав социализм состоявшимся, но не в качестве первой фазы коммунизма, а в качестве еще одной антагонистической, эксплуататорской фазы в развитии человечества, он «спасает» категорию коммунизма. Но при этом он не дает определение коммунизма, хотя можно понять, что коммунизм для него — это общество, в котором нет рынка, товарно-денежных отношений и классов, а государство начинает отмирать, то есть примерно то, что когда-то классиками и Лениным рассматривалось в качестве характеристик социализма. Эта схема Мальцева не спасает коммунизм, а лишь совершает подмену, отрывая социализм от коммунизма и называя коммунизмом нечто, пока еще никогда не существовавшее. А почему и этот его «обновленный коммунизм» (то есть ОЭФ без товарно-денежных отношений, рынка, частной собственности, классов и государства) не постигнет та же участь, что и первую версию коммунизма, то есть крах, как в теории, так и на практике? Ведь ни одно общество, имеющее территориальные границы, законодательство и другие институты и не входящее в другое государство, не может существовать без органа централизованного управления, имеющего право на применение силы, то есть без государства. Проблема, которая заставляет А.А. Мальцева разрабатывать идею социализма как антагонистического общества, в том, что в советском государстве существовал управленческий профессиональный слой, а граждане не имели всей полноты политических прав, называемой демократией. Эти два признака, на его взгляд, означают, что в СССР была эксплуатация, и социализм может быть эксплуататорским. Он неправильно понимает, что такое эксплуатация одного слоя другим, путая экономическую эксплуатацию с какой-то другой, например, с политической. Ленин говорил, что марксисты не обещают уничтожения любой эксплуатации, — например, человека со слабым характером человеком с сильным характером. Марксизм имеет в виду в первую очередь экономическую эксплуатацию. Но надо различать экономическую эксплуатацию при капитализме и иное содержание ее при социализме. Маркс видел основное содержание эксплуатации при капитализме в том, что капиталист, будучи собственником средств производства, присваивает прибавочную стоимость, созданную неоплаченным трудом рабочего. По Марксу норма эксплуатации — отношение стоимости прибавочного продукта к стоимости необходимого продукта. Здесь слово эксплуатация уместно и лингвистически, и содержательно (эксплуатация — это использование). Для капиталиста рабочий лишь инструмент получения прибыли, и чем более дешевый инструмент, тем лучше. Совсем иное дело экономическая эксплуатация трудящегося при социализме. Социализм имеет место постольку, поскольку благосостояние и развитие общества и каждого его члена является целью производства, целью экономики, а, следовательно, и целью управляющих институтов во всей их совокупности. Конечно, есть противоречие между краткосрочным и долгосрочным благосостоянием, ибо надо выбирать, какая часть общественного продукта пойдет на увеличение общественных производственных фондов и на оборону, а какая на текущее потребление. Это соотношение зависит от уровня развития экономики страны по сравнению с другими странами, от геополитической и внутренней ситуации. Но в любом случае это решение будет отвечать сочетанию долгосрочных и краткосрочных интересов трудящихся с точностью до возможной ошибки (без ошибок никакое действие в истории не обходится). Но раз мы говорим о социализме в СССР с 60-х годов, то, значит, в целом экономическая политика управляющих органов отвечала интересам трудящихся, и, следовательно, именно интересы трудящихся были целью этой экономической политики. Следовательно, говорить об эксплуатации трудящихся при социализме как о системе невозможно. Если налицо системная эксплуатация трудящихся управленческим слоем или его частью, значит — нет социализма. При социализме эксплуатация может возникнуть в небольших размерах, если управляющий слой, пользуясь своим положением принимающего ключевые решения, систематически присваивает себе значимую часть общественного продукта сверх необходимого для воспроизводства своих членов, тратя ее на личное потребление. Грубо говоря, эксплуатация при социализме может возникать, если какой-то слой систематически получает за свою роль в общественном производстве не по труду, когда один слой или класс систематически роскошествует за счет другого слоя или класса. При отсутствии полноты политических прав это может иметь место. Но плановые решения обсуждались и принимались при тщательном обосновании большим количеством разнообразных институтов и органов: научных, производственных, плановых, территориальных, представительных. Информация обо всей плановой работе в большом количестве помещалась в прессе. Были опубликованы самые разнообразные по уровню методические указания и рекомендации по разработке планов развития. Были также и органы контроля. Совершенно немыслимо, чтобы при таких условиях возникло существенное и регулярное перераспределение общественного продукта в личное потребление управленческого слоя. И я детальнейшим образом на конкретных данных и расчетах [30, 35] показывал, что в СССР этого не было. Пресловутая номенклатура получала в основном по труду, с учетом достаточно высокой сложности и ответственности управленческой деятельности. Обоснованных попыток строго доказать противоположное я не припомню. Тот факт, что рядовые граждане не могли повлиять на долю общественного продукта, достававшуюся номенклатуре, не влияет на наличие или отсутствие экономической эксплуатации. Отсутствие экономической эксплуатации в СССР как системы делает ненужной всю конструкцию А.А. Мальцева по «перестройке» понятий социализм и капитализм.
А. А. Мальцев об откликах соавторов Мои наблюдения получены дедуктивным путем из основной идеи — социализм основывается на революции в базисе (научно-технической) и является эксплуататорским обществом, где основным объектом эксплуатации являются инженеры. Она обобщает марксизм (в нем рассматривается только капитализм, основанный на промышленной революции и эксплуатации рабочих), позволяет адекватно описать не только капитализм, но и социализм также. Если же исследователь исходит из классического марксизма (в котором есть единственная революция в базисе — промышленная, базис предыдущих формаций реакционен, а до НТР Маркс не дожил), то он проходит мимо подобных наблюдений, не замечает их, а если замечает, то начинает спорить с реальностью. Как Д.Б. Эпштейн упорно спорит с утверждением об антагонистическом характере социализма, но в своей критике Г.Г. Водолазова приводит много фактических признаков эксплуатации в брежневские времена. Можно согласиться с тем, что инженеры существовали еще с каменного века, — но они ранее не были классом. В пролетарский класс инженеры превращаются только в эпоху НТР, когда постиндустриальный способ производства становится основным, а численность инженеров, если и не обгоняет пока численность рабочих, то растет быстрее ее. По мере роботизации рост численности рабочих прекратится, сменившись сокращением, чего нельзя сказать про инженеров. Как возникает капитализм? Кому-то из организаторов феодального ремесленного производства приходит мысль резко нарастить производство не увеличивая, а снижая качество (квалификацию) работников[5]. Для этого надо разбить технологический процесс на элементарные операции, — а квалифицированного мастера ставить на сборку готового изделия из запчастей. Это привело к появлению частичного рабочего: ремесленник превратился в рабочего, то есть изменился его классовый характер. Параллельно это привело к взрывному росту рынка рабочей силы, появилась возможность неограниченно наращивать производство. Ремесленник из прослойки превратился в рабочий класс. Применение пара многократно усилило процесс. Как возник социализм? Кризисы перепроизводства привели к монополизации промышленности — немонополизированные предприятия разорялись. Монополии — первые в Истории экономические субъекты, достаточно богатые, чтобы создать свое НИИ или КБ. Инженеров собрали в одну структуру и наладили между ними разделение труда. Продуктивность интеллектуальной работы резко возросла, начался взрывной рост числа инженеров, инженеры из прослойки превратились в класс. Если в XIX веке основная часть состава интеллигенции была творческая, то сейчас техническая интеллигенция (инженеры и ИТР) многократно превосходит творческую по численности. Кстати, творческая интеллигенция — это не класс, а прослойка. В класс творческая интеллигенция превращается только при условии вхождения в какую-то творческую структуру, в которой налажено разделение труда. Д.Б. Эпштейн почему-то считает теоретическим пробелом гипотетичность коммунизма, тогда как любая теория, если она научная, всегда приводит к формулировке гипотез. Таким образом, гипотетичность элементов теории — это не пробел, а стандартная для любой науки ситуация. Далее он почему-то требует от меня определения коммунизма, хотя с этим вопросом лучше обращаться к самому Марксу. Странно, что он спорит с утверждением, что при коммунизме не должно быть товарно-денежных отношений, классов и должно отсутствовать (по крайней мере, отмирать) государство. Как будто бы он не знает, что термины «социализм» и «коммунизм» классиками использовались как синонимы. Неужели определением коммунизма, которого от меня требовал Д.Б. Эпштейн, по его мнению является «от каждого по способностям, каждому по потребностям»? И, кстати, по каким именно потребностям? Для номенклатуры по любым или, во всяком случае, по многим потребностям, а для простого народа только по научно обоснованным? Скажем, обосновано (не важно, как), что на гражданина положено 9 кв.м. жилья, он и получит их — не больше. Ну а представитель номенклатуры имеет потребность не только в квартире, причем многокомнатной (четырех- и пятикомнатной), но еще и в государственной даче — и он также все это получит. Д.Б. Эпштейн не понимает, что такое эксплуатация. Утверждать, что политическая эксплуатация может существовать без экономической — это идеализм. В ситуации, когда общество не может обеспечить все без исключения потребности любого индивидуума, политическая эксплуатация неизбежно превращается в экономическую, даже если изначально последней и не было. Еще Маркс писал, что в условиях дефицитов неизбежно возродится вся старая мерзость. Так же Д.Б. Эпштейн полагает, что коммунистический социум, находящийся в окружении государств, постигнет крах — поскольку он будет иметь границы, но не будет иметь централизованного управления и права на применение насилия, — направляя это полемическое утверждение против меня. Но такая умозрительная конструкция не противоречит моим взглядам и Марксу. Это одно из обоснований необходимости для коммунизма мировой революций. Любое государство коммунизму противоречит. Даже соседнее государство, даже более примитивное представляет опасность. Если коммунистический социум обеспечит своим гражданам более высокий уровень жизни в окружении примитивных государств, это сразу вызовет поток мигрантов, которые будут снижать социальный уровень принимающего социума, если к ним не применять репрессивные меры. Проблема перехода к коммунизму в результате мировой революции — одна из основных теоретических проблем современного марксизма. Как полагает Д.Б. Эпштейн, «экономическая политика управляющих органов отвечала интересам трудящихся». Безусловно, развитие общества при социализме направлено на снижение стоимости жизни (стоимости рабочей силы) — это увеличивает относительную эксплуатацию. Да, это гигантский прогресс по сравнению с капитализмом. Целью политики СССР были интересы трудящихся (так, как эти интересы понимались прежде всего правящим слоем, а не самими трудящимися). Но наряду с этим (и прежде всего) это были интересы сохранения правящего слоя, сохранения власти правящей партии. Просто возникло расхождение между пониманием трудящимися своих интересов и пониманием этих интересов правящей партией. Интересно, как именно Д.Б. Эпштейн оценил, что роскошная жизнь номенклатуры был вознаграждением за труд, а не паразитизмом? Предположим, ее труд являлся планированием общественного развития. Но дефициты в СССР доказывают его низкое качество. А скандал с провалом Третьей программы КПСС стал классическим. Неужели труд по подобному планированию заслуживает вознаграждения? Давид Беркович полагает немыслимым, что существовало регулярное перераспределение общественного продукта в личное потребление номенклатуры. При этом он исходит из номинальной зарплаты (по данным советской статистики) — сравнения зарплаты простого рабочего и простого номенклатурщика: «превышение доходов работников госаппарата над доходами других слоев и классов …было в несколько раз ниже, чем в капиталистических странах» [30. С. 111]. Но мог ли он купить что-либо в «Березке»? У него не было для этого валюты. Тогда как для представителей номенклатуры существовали спецмагазины, набор товаров в которых не отличался от «Березки». Товары, что продавались в «Березке», гражданин мог купить на «черном рынке», сравнение цен на котором с ценами в официальной торговле покажет — насколько один рубль в зарплате номенклатуры был больше рубля в зарплате рабочего или инженера. Данные советской статистики надо пересчитывать. В очереди на квартиру в СССР люди стояли десятками лет, но для номенклатуры жилье было всегда. Как именно можно соотнести стоимость довольно большой квартиры с ее полным отсутствием? Например, с общежитием, в которых люди жили годами уже даже с семьей и детьми? Как соотнести стоимость какой-либо услуги с принципиальной невозможностью получить услугу такого же качества? Как это выразить в стоимости, чтобы посчитать эксплуатацию? Когда Д.Б. Эпштейн пытается доказать отсутствие в СССР эксплуатации, оперируя исключительно данными советской статистики, он действует в ее духе, одной из основных задач которой как раз и было обосновать отсутствие эксплуатации номенклатурой советского народа. Проблема эксплуатации в СССР — лишь одна из причин предложенной мной модификации формационной теории. Не менее важен основной парадокс марксизма-ленинизма. Если экономика первична, то наиболее экономически развитые социумы должны быть наиболее социально развитыми. Официальная идеология КПСС утверждала прогрессивность советского общества одновременно с реакционностью западного общества. Но СССР так и не смог победить в гонке систем, продолжавшейся весь ХХ век. «Сколь бы ни была сильна социальная притягательность марксизма, марксистские движения оказались наиболее успешными в отсталых, а не передовых странах» [2. С. 73].
Д. Б. Эпштейн Природа социального строя, сложившегося в 90-е годы Особенность развития России с 1917 года в том, что и в советский период, и с 1992 года шло не стихийное развитие общества, а его осознанное конструирование. Большевики (а затем коммунисты) строили социалистическое общество, а разрушители СССР строили капитализм, стремясь полностью выкорчевать все институты и черты социализма. На этом сходство этих двух фаз исторического развития России не заканчивается. И социализм получился с искажениями по отношению к теории, которая была выработана классиками марксизма, главное из которых — отсутствие политических свобод в СССР. И капитализм получился весьма далеким от описанного в учебниках «рыночной экономики»: не инновационным, не социальным и правовым, а компрадорско-олигархическим, коррупционным и авторитарным. В силу природно-климатических и исторических причин Россия с определенного момента отставала в экономическом, техническом, а вследствие этого и в военном и социальном отношении от ряда сильнейших европейских стран[6]. Правители России, осознавая свое военно-техническое и промышленное отставание и вытекающие из него опасности, предпринимали срочные, с существенным насилием, реформы, прерывающие эволюционное развитие. Эти реформы представляли собой навязывание государством населению определенных институтов и законов, правил жизни, экономических и межклассовых отношений. На время эти насильственные реформы оказываются действенными, но причины отставания они не могут ликвидировать, ибо рассчитаны на немедленное действие, и со временем отставание вновь начинает нарастать, пока вновь не становится угрожающим. И тогда следуют новый кризис и новый рывок реформ, к сожалению, во многом необходимо авторитарных [31. С. 238–254, 36. С. 326–350]. Важное негативное отличие реформ Горбачева и Ельцина от предыдущих реформ в том, что эти «вожди», отнюдь не проиграв окончательно в экономическом и социальном соревновании Западу, впервые в истории страны приняли решение добровольно сдаться на милость конкурентов и навязали это решение стране, хотя никакого «поражения СССР в холодной войне», о котором говорят противники социализма, не было. С 2005–2007 годов начинается период разочарования руководства страны в капитулянтском направлении развития, и вызревает новый курс и новый крутой поворот. Этот поворот ознаменовался объявлением Россией, по инициативе В.В. Путина, курса на суверенитет, сопротивлением гегемонизму США и его сателлитов и восстанием против него, а также вступлением в прямое военное столкновение на территории Украины. Становится необходимым новый промышленный и технологический рывок. С начала 90-х Россия рухнула в авторитарный компрадорско-олигархический коррупционный капитализм, хотя и сохранила некоторые формы социального государства [34, 37]. В связи с этим встают два крупных вопроса — почему СССР рухнул и почему российский капитализм оказался отсталым. Строительство социализма было начато в неблагоприятных, хотя и не безнадежных условиях. Но важную негативную роль сыграло то, что 1) власть была взята большевиками насильственно и в результате кровопролитной гражданской войны, что на десятилетия сделало невозможным переход к полноценному демократическому развитию; 2) в теории коммунизма и социализма как его первой фазы, развитой классическим марксизмом, были допущены существенные ошибки, в частности, постулировалась теория социализма как нетоварного, нерыночного производства, когда товарно-денежные отношения сходят на нет, а частная форма собственности полностью упраздняется. Считалось, что при этом появляется новый, более прогрессивный и производительный способ соединения рабочей силы со средствами производства — через централизованное директивное планирование предприятиями, принадлежащими обществу в лице государства. Также крестьянство рассматривалось как класс, в массе противостоящий социализму и социалистическим преобразованиям. Однако оказалось, что применяемый в СССР способ соединения рабочей силы со средствами производства не является более производительным и перспективным, чем современный ему капитализм европейских стран и США, реформированный в том числе под влиянием борьбы рабочего класса этих стран и СССР. Опыт Китая, показал, что ошибки в отношении нетоварного характера социализма могли быть с успехом преодолены в ходе развития СССР. Для постепенного перехода к демократическому развитию (в смысле наличия всей совокупности политических прав граждан и защищающих их институтов) в СССР и странах Восточной Европы требовался успешный переход к регулируемым государством рыночным отношениям и длительный период доказательства населению правильности выбранного экономического пути. Но это было возможно лишь при сохранении руководящей роли коммунистической партии. В СССР же от ее сохранения под напором демократических иллюзий, активно проводимых в СМИ творческой интеллигенцией, и антисоциалистических сил в итоге отказались. Открытое обсуждение необходимости перехода к рыночным отношениям поставило под вопрос и прежнюю концепцию социализма (а новая концепция не была разработана настолько, чтобы стать общепризнанной), и сам социалистический строй в СССР. Ведь рыночные отношения не могут развиваться без частной собственности и признания необходимости предпринимательства, неэффективности всеохватывающего директивного планирования и централизованных цен. Это отрицало основные атрибуты социализма «прежней версии» и (при отсутствии руководящей роли коммунистический партии «в той или иной редакции») делало невозможным сохранение приверженности масс социализму. Второй вопрос — почему российский капитализм оказался отсталым в социальном и экономическом отношении. Основным социальным слоем, выступившим против социализма в СССР, была «творческая интеллигенция», то есть ученые, журналисты, писатели, которые получили доминирование в СМИ, а партийная номенклатура не захотела, а частично и не смогла ничего противопоставить линии на уничижительную критику истории и достижений социализма [32]. Распад СССР в результате действий российского руководства во главе с Ельциным и Хасбулатовым при попустительстве Горбачева привел к власти новую номенклатуру, которая не имела представления о том обществе, которое предстояло создавать, и руководствовалась мифическими представления о зловредности социалистического пути и благодатности «свободного рынка». Ими руководили сотни советников из США и Мировой банк. Отсюда — большое количество в правительстве с 1992 года и по сию пору «либералов от экономики», противников «государственного вмешательства», а по сути — необходимого регулирования рыночной экономики и переходных процессов. Власти берегут эту вредную для экономики линию и проводящую ее команду до сих пор. Эта школа до сих пор направляет развитие финансовой сферы страны так, чтобы создавался постоянный дефицит денег и кредитных средств для инвестиций, инновационного развития и предпринимательства. Безграмотные в экономическом и социальном отношении действия руководства страны, нацеленные главным образом на невозможность возрождения социалистических идей и течений, поддержанные «добрыми советчиками» из США, привели в 1992–1998 годах к массовой нищете. Это создало условия для криминализации всех сфер жизни. «Новые реформаторы» пошли по пути предоставления криминалу возможности активного участия в приватизации, в том числе и посредством криминальных схем типа анонимных «приватизационных ваучеров», их массовой скупки «ушлыми людьми», залоговых аукционов. Судя по выступлениям Чубайса, они оправдывали свои преступные действия тем, что криминал, приобщившись к бизнесу, частично перевоспитается, а прочими можно будет заняться потом — лишь бы сделать невозможным возврат социалистических принципов социальной справедливости. Из антисоветски настроенных ученых, из относительно успешных криминальных элементов, из номенклатурных работников среднего и нижнего уровня и формировалась «прокапиталистическая коалиция» [4]. Позже, с приходом к власти Путина, удалось часть наиболее доходных отраслей экспорта и импорта поставить под контроль государственных и полугосударственных компаний. Это увеличило наполняемость бюджета страны, но не добавило ни грана к инновационности экономики.
Есть ли будущее у социалистической идеи? В основе стремления к социализму лежит «нравственный императив» гуманного человека или стремление к более гуманному, более справедливому миропорядку и общественному устройству. И в этом залог того, что социалистическая идея будет жить и искать своего воплощения, пока социальная справедливость не станет реализуемой нормой в любом общественном организме и в мире в целом. Маркс и Энгельс видели ужасы положения рабочего класса своего времени и сочувствовали ему, это послужило толчком к выдвижению и обоснованию социализма и коммунизма уже не как требования нравственных норм, а как требования производительных сил, нуждающихся в принципиально иных общественных отношениях — отношениях непосредственно общественного присвоения. Маркс увидел коренную причину и социальной несправедливости капитализма, его кризисного развития в несоответствии общественного характера производства капиталистической форме частной собственности, в неэффективности капиталистического способа соединения рабочей силы со средствами производства. Уже в середине 50-х годов XIX века он и Энгельс полагали, что капитализм, утверждающий стихийность, анархичность развития общественного производства одновременно с плановостью, планомерностью, организованностью производства в рамках предприятия, исчерпал свой потенциал. Они были уверены, что поэтому капитализм мешает подъему тех производительных сил, которые уже порождены в его недрах, и им (производительным силам) недостает для бескризисного развития только непосредственно общественного присвоения. «Новые производительные силы уже переросли буржуазную форму их использования. И этот конфликт между производительными силами и способом производства вовсе не такой конфликт, который возник только в головах людей,… а существует …объективно... Современный социализм есть …отражение в мышлении этого …конфликта, идеальное отражение его в головах прежде всего …класса, который страдает от него…, — рабочего класса» [29. С. 279]. Отсюда рецепт классиков по разрешению указанного противоречия — революционное снятие отношений частной собственности и замена их отношениями непосредственно общественного присвоения, воспроизводство планомерности общественного производства в масштабах всего общества. «Раз общество возьмет во владение средства производства, то будет устранено товарное производство, а вместе с тем и господство продукта над производителями. Анархия внутри общественного производства заменяется планомерной, сознательной организацией» [29. С. 294]. При этом капитализм находился в XIX веке на домонополистической, раннеиндустриальной стадии развития, а классики недооценивали сложность планирования общественного производства. Но главное, они не видели того, что в силу противоречивости общественных и личных, а также коллективных интересов в экономике централизованное планирование не сможет заменить личных действий каждого работника по поиску новых методов производства и путей повышения эффективности, пока это противоречие будет сохраняться[7]. Централизованное планирование может эффективно учитывать уже имеющиеся инновации, но не может их порождать само без заинтересованности работников в них. Централизованное директивное планирование и управление предприятиями, принадлежащими обществу в лице государства, оказалось эффективным лишь на период догоняющей индустриализации. Оно проявило неэффективность, как только потребовалось переходить к более интенсивному развитию на основе научно-технического прогресса. Ошибочность требования уничтожения рынка и частной собственности при социализме не была известна большинству марксистов и социал-демократов до Первой Мировой войны, поэтому требование снятия (и даже уничтожения) частной собственности оставалось принципиальнейшим для Ленина и в 1917 году, и в годы Гражданской войны, тяжесть и жестокость которой усугублялась попытками реализации «военного коммунизма», и, видимо, в начале НЭПа [27. С. 60–61]. Лишь к 1922 году у Ленина звучит мысль о необходимости пересмотра «нашего взгляда на социализм» [5. С. 376]. Концепция социализма по «Анти-Дюрингу» и «Критике Готской программы» и была в главном воплощена в СССР с начала 60-х. Это была первая реальная версия социализма. И она в основном соответствовала социалистической теории того времени. Буржуазия была экспроприирована еще в ходе Гражданской войны, почти вся промышленность перешла в руки государства рабочего класса (или, точнее, в руки партии, стремившейся создать такое государство) и развивалась посредством поэтапной разработки и реализации пятилетних планов. «Военный коммунизм» был тоже периодом реализации марксовой модели социализма, но в самом простом ее варианте: раз классики обещали, что с переходом средств производства в государственную собственность и ликвидацией рынка и денег управлять экономикой будет очень просто, это стоит попробовать! Создали органы управления и применяли в основном два метода привлечения к труду: идеологически-агитационный и насильственный. Ленин позже напишет «...Мы предпринимали каждый день с… излишней поспешностью… различные новые хозяйственные мероприятия, которые нельзя назвать иначе, как социалистическими» [8. С. 279]. Промышленное производство упало к 1921 году, по разным оценкам, к 18-25% [23] довоенного уровня. В 1929–1932 годах сельское хозяйство было коллективизировано. Формально реализовывалась коллективная собственность членов колхозов, которая объявлялась особой формой общественной собственности. На деле она была скорее особой формой госсобственности. Развитие и относительное благосостояние преимущественно городского населения базировалось на закрепощении сельского населения в военно-феодальном духе. Этот регресс по сравнению с НЭПом не опирался на теорию. Сталин просто не нашел другого способа изъятия зерна у крестьян ради индустриализации. Но потенциал этого решения был создан Гражданской войной и не был чужд марксизму. Благодаря реформам Хрущева быстро перестала существовать «двухслойная» система производственных и социальных отношений (разные «слои» для горожан и для деревни). Это означает, что сталинизм не был общественно-экономической формацией: это понятие подразумевает соответствие производительных сил и производственных отношений, которого не было. Период правления Хрущева и Брежнева был пиком реализации модели и теории социализма, заложенной классиками. Он дал народам СССР и всему миру очень много в гуманистическом плане. Но уже с 30-х годов эта модель подвергалась за рубежом критике прежде всего за два крупных недостатка: отсутствие политических прав граждан и жесткая централизация власти. Последнее трактовалось как нарушение понятия «общественная собственность на средства производства», ибо «общество» должно было лишь выполнять решения узкого слоя профессиональных управленцев — номенклатуры. Ответом стали новые теории социализма. Прежде всего теория социализма как общества самоуправляющихся предприятий (или коммун), которые сами решают, как использовать средства производства, хотя определенные параметры должна была задавать система планирования всего общества. Она была частично реализована в Югославии, в ее направлении двигалась Венгрия. Но с точки зрения классического марксизма эти теории предполагали движение в направлении замены государственной формы общественной собственности собственностью коллективов, то есть явным регрессом к капитализму. Энгельс жестко критикует Дюринга именно за предположение об обмене предприятиями при социализме своей продукцией и его идею сохранения денег. Но Югославия и ее теоретики демонстрировали все же прогресс, допуская развитие рынка и частной собственности под контролем государства. Сегодня югославская модель развилась в теорию социализма, основанного на доминировании собственности производственных коллективов, самостоятельно определяющих параметры своей деятельности при регулирующей роли государства и госсобственности, но на основе массовых консультаций всех заинтересованных лиц: предприятий, потребителей, государства, граждан. Каждый работник предприятия участвует в управлении им как его совладелец. В капиталистических странах есть разные теоретические модели такого «синдикалистского социализма», но они сами не предполагают равенства доходов при равном труде или тенденции к выравниванию доходов, не ставят задачу создания коллективисткой организации экономики в целом (развития в интересах всех классов и слоев) и поэтому по сути социалистическими не являются. Не случайно программа наделения собственностью работников предприятий была принята в середине 70-х годов ХХ века в США, но не изменила их капиталистический характер США. Без регулирующей плановой роли государства, действующего в интересах всех, эта модель не гарантирует социализма. Естественно, что указанные теории дополнялись критикой «номенклатурного социализма» и указанием на то, что социализм будущего — это демократический социализм. Опереться в этом на классиков было трудно, ибо они фактору демократичности в смысле полноты политических прав не уделяли места. Так, в «Антидюринге», посвященном отстаиванию марксистского взгляда на социализм, Энгельс использует слово «демократия» вне сочетаний буржуазная демократия, социал-демократия и социал-демократический только один раз — в сочетании «античная демократия» в подготовительных материалах [29. С. 636]. Практика пока не представила пример демократического социализма с полным набором политических прав. Но требование демократии при социализме позитивно, ибо высказывает требование масс к будущему строю, в соответствии с которым он и будет создаваться. Признание многообразия форм собственности при социализме, важной роли рынка, конкуренции и предпринимательства породило проблему сущностного отличия социализма от капитализма. Ведь капитализм в XXI веке совсем не тот, что в XIX. К двум основным участникам производственных отношений — капиталисту и рабочему — добавилось государство в качестве крупнейшего собственника средств производства и регулятора. Прежде всего, у будущего социализма и капитализма развитых стран будет немало общих черт, ибо пока не видно особых производительных сил, которые требовали бы именно социалистических производственных отношений. В будущем социализме должна быть выше роль общества в регулировании общественного производства, следовательно, должны получить большое распространение государственная и коллективная собственность работников предприятий. Частная форма собственности сохранится не на «главных ролях». Однако не стоит идеализировать коллективные предприятия. Как показывает опыт, они предпочитают потребление инвестициям и развитию, а правами участия в управлении будут пользоваться от силы 10% работников. Остальные будут бороться за личную зарплату и премию, не интересуясь «кухней» планирования и управления. Решения о работе предприятия будут принимать избранные управленческие органы, профессиональные управленцы и отдельные рабочие. Кроме того, предстоит историческая проверка, будет ли описанное многообразие форм собственности с приоритетом коллективных форм более эффективным, чем регулируемое капиталистическое производство с развитыми социальными программами. Это главный вопрос, ответ на который покажет, есть ли исторические шансы у такого социализма, или его теория вновь должна будет претерпеть новые существенные изменения. Качественным отличием социализма XXI века от капитализма развитых стран могут быть три черты: 1) стабильная, постоянная и реальная деятельность органов власти в интересах всех трудящихся классов и слоев, 2) высокая доля государственной и коллективной собственности и 3) более высокий, чем в развитых капиталистических странах, уровень участия масс в управлении. Эта концепция привлекательна. По сути это концепция НЭПа, выдвинутая Лениным именно как путь построения социализма [33]. Но крупные предприятия при социализме могут стремиться к закреплению своего преимущественного положения в экономике, например, льготами по налогам. С определенного уровня развития, по мере роста общественного богатства и уровня жизни интерес населения к социальной справедливости, к политике снижается. Гарантия победы социализма только в его выгодности большинству трудящихся и предпринимателей.
Комментарии к мнению Д. Б. Эпштейна Комментарий А. А. Мальцева Д.Б. Эпштейн видит различие между СССР и современной Россией в якобы осознанном конструировании общества в советский период. Но для такого конструирования надо иметь работающую социальную теорию. Но сам же автор отмечает существенные ошибки в тогдашнем марксизме-ленинизме, что предполагает множество побочных эффектов, учесть которые в силу слабости теории нельзя. Но тогда «осознанное конструирование» означает лишь наличие у элиты СССР какой-то теории. В этом она не отличается от тиранов и олигархов древнегреческих полисов, опиравшихся на социальные теории Платона и Аристотеля. Ошибки в теории превращают «сознательное» развитие в стихийное просто в силу накапливающихся ошибок. Что же до искажений классической теории социализма, правомерен вопрос: возможен ли был «неискаженный» социализм? Вызваны эти искажения злой волей или объективными законами, то есть утопичностью взглядов классических коммунистов? Капитализм как формация закончился в первой половине ХХ века. Социализм как формация начался в СССР с началом программы ГОЭЛРО, в Италии с приходом к власти Муссолини, в США и Германии после 1933 года, в остальном мире после Второй мировой. Эта классово-антагонистическая формация отличается широкими правами трудящихся (по сравнению с XIX веком), социальной защищенностью граждан и преобладающим влиянием в экономике государства. Поэтому попытка после краха СССР «ввести капитализм» противоречила объективным законам так же, как и попытка начать «строительство коммунизма» после 1917 года: в обоих случаях развитие было стихийным (так как его планы противоречили объективным социальным законам). Если современные западные социальные государства, применяя методы госрегулирования экономики, успешно борются с кризисами неплатежей (перепроизводства), то экономическое руководство России, зараженное отмороженным либерализмом, проводило политику láissez-fáire, что привело к перманентному кризису неплатежей. Центробанк с ослиным упорством борется с инфляцией потребления, поднимая учетную ставку в условиях инфляции издержек, бороться с которой надо госрегулированием монополий. Но антимонопольный комитет полностью подконтролен монополиям. Д.Б. Эпштейн полагает ошибочным утверждение о нетоварном характере коммунизма, решительно противореча марксизму. Коммунизм товарным быть не может. Из необходимости сохранения рынка должен следовать вывод о некоммунистическом характере текущей общественной фазы. Следовательно, посткапиталистическая формация обязана быть классово-антагонистической. Д.Б. Эпштейн отмечает: «применяемый в СССР способ соединения рабочей силы со средствами производства не является более производительным и перспективным, чем …капитализм европейских стран и США». То есть западное общество конца ХХ века как минимум не менее прогрессивно, чем советское. Отсюда и идут различные теории госкапитализма в СССР. Но такие теории не учитывают основное противоречие капитализма. Госрегулирование экономики, повышение уровня масс и их платежеспособности, появление общества двух третей устраняют основную причину кризисов неплатежей — тем самым надо говорить о новой общественной стадии по сравнению с классическим капитализмом. А это логичнее описывать, утверждая классово-антагонистический характер социализма. Собственно, автор это и пропагандирует, выдвигая в качестве идеала Китай. Сохранение руководящей роли партии при введении рынка сделала бы завуалированную эксплуатацию позднего СССР явной. Да, это было бы революционное действие. Все патриархальные, идиллические отношения были бы разрушены. Эксплуатация, прикрытая иллюзиями марксизма-ленинизма, сменилась бы эксплуатацией открытой. Д.Б. Эпштейн это понимает, а потому отмечает, что «Китай, строящий социализм с китайской спецификой… пока далек от выполнения» требований демократии. Таким образом, его взгляды внутренне противоречивы.
Ответ Д.Б. Эпштейна Нельзя согласиться с тем, что «ошибки в теории, которой пользуется элита, превращают любое «сознательное» развитие в развитие стихийное». Элементы стихийности есть во всяком историческом развитии, но из этого не следует невозможность сознательного выбора пути и избегания попадания в «стихийное развитие», ибо исторические закономерности никто не отменял. Уже с XVIII века использование социальных теорий стало нормой в поведении наиболее развитых государств. Так что приписывание СССР в качестве особенного достоинства «осознанного конструирования» также было бы ошибочно. Нет сомнения, что в фашистских Италии и Германии социализма не было, ибо не было его главного признака — повышения благосостояния трудящихся и стремления обеспечить условия для полного и всестороннего развития как главной цели властей, да и называемых самим А.А. Мальцевым широких прав трудящихся (по сравнению с XIX веком) и социальной защищенности граждан. Да и в США никакого социализма не было ни в период Ф.Д. Рузвельта, ни в последующем. Были шаги по спасению капитализма в период «Великой депрессии» и в последующем с помощью усиления роли государства в экономике и определенной поддержки особенно бедствующих слоев. Но не было и нет в США, Франции, ФРГ, Италии и т.д. главного признака социализма, хотя, конечно, противоречивая социализация шла и идет под воздействием растущих требований к рабочей силе. А вот в СССР в 60–80-е годы (до «горбачевщины») этот признак социализма был. Не могу согласиться и с тем, что ленинский курс на взятие власти в Октябре 1917 года и последующее стремление создать основы для строительства социализма противоречил «объективным социальным законам». Экономика России до войны была сочетанием нескольких укладов, в том числе обладала достаточно мощным и современным по мировым масштабам капиталистическим укладом. Были другие предпосылки, позволявшие в стране, где более 80% населения было крестьянским, начать строить социализм. И он был построен к началу 60-х годов, о чем говорилось ранее, в первой и третьей частях нашей дискуссии. А.А. Мальцев игнорирует то, что первая фаза коммунизма — социализм — может быть товарной, точнее, сохраняющей и использующей товарно-денежные отношения. Это доказано вынужденным отказом от утопизма при строительстве социализма. Более того, нетоварная экономика в период ХХ-XXI веков вообще не может быть в долгосрочном плане эффективной. Собственно, с этим тезисом о товарности современной экономики Андрей Анатольевич согласен, он лишь не согласен считать социализм первой фазой коммунизма на том основании, что социализму якобы неотъемлемо присуща эксплуатация. Но на основании своего суждения о наличии эксплуатации при социализме он сужает общепринятое содержание термина «коммунизм» до еще очень далекой и гипотетической фазы, которую в советской версии марксизма обозначали термином «полный коммунизм». Ее характеристикой является такое развитие производительных сил, когда «все источники общественного богатства польются полным потоком и осуществится …принцип “от каждого — по способностям, каждому — по потребностям”» [26]. Сегодня это содержание приходится считать утопическим. Тем самым, критикуя общепринятую версию термина «коммунизм» как «двухфазного периода», А.А. Мальцев использует свое значение термина «коммунизм», отодвигая его в очень далекие времена в будущем. Это его право, но нельзя признать логичным его обвинение в отступлении от марксизма тех, кто использует общепринятое «двухфазное» значение термина «коммунизм», ибо, отказываясь от этого значения, он разрывает с марксизмом, превращая этот термин в сугубо утопический по содержанию. А.А. Мальцев дает искаженную картину китайских усилий по построению социализма. Так, «в 1993 г. 661 млн. жителей страны были бедны, что составляло 57% населения. В 2018 г… бедных в стране оставалось еще 110 млн. чел., это 8% от общей численности населения» [24. С. 67]. А.А. Мальцев отмечает, что советские власти не о благосостоянии трудящихся заботились, а о снижении затрат на оплату рабочей силы и тем самым о росте прибавочной стоимости и капитала. Будь это так, то мы имели бы в 1960-80-е годы систематическое снижение стоимости жизни трудящихся, то есть снижение доли потребления населения в национальном доходе, в том числе, доли зарплаты. Но этого нет! Будь он прав, мы имели бы в тот период повышение доли прибавочного продукта за счет роста производительности труда, рост накопления ради благосостояния властей и дальнейшего накопления, и это было бы невозможно скрыть в статистике. Но и этого тоже не было. Конечно, в советской статистике многие данные искажались. Общие показатели экономического роста СССР после его падения оказались пересмотренными в 2-3 раза, но с натуральными показателями дело обстоит иначе. Они, как правило, признаются адекватными. А ведь и по ним вполне можно проследить и рост потребления мяса и рыбы, фруктов и овощей на человека, и размеры жилья, и уровня, и качества образования и медицины. Если бы имело место снижение доли личного потребления в СССР и роста доли накопления, так как именно ее рост якобы был целью государства, об этом кричали бы и вся западная пресса, и наши либералы. Но наоборот, едва обратившись к зарубежным публикациям о накоплении в СССР, я вижу утверждение, что «при Хрущеве режим придавал первостепенное значение благополучию потребителей, но фиксированные цены оставляли мало возможностей для маневра. В 1970-х и 1980-х годах потребление росло, но наблюдался дефицит потребительских товаров и сохранялся черный рынок» [38. P. 58]. Сложность данного вопроса в том, что именно фонд накопления является основой роста фонда потребления, и если на единицу прироста фонда потребления требуется большая величина капиталовложений, то для сохранения прежних темпов роста потребления приходится увеличивать долю накопления. То есть анализ динамики темпов роста накопления и потребления непрост. Поэтому я ограничусь данными по пятилеткам о доле фонда накопления СССР [28. С. 378]. В 60-80-е годы были периоды небольшого роста и небольшого снижения доли фонда накопления, систематического и существенного роста не наблюдалось: доля накопления в 1961-65 гг. составила 27,6%, в 1966-70 гг. — 27,0% (период «косыгинской реформы»), в 1971-75 гг. — 27,8%, в 1976-80 гг. — 25,9%, в 1980-85 гг. — 26,0% и в «горбачевские» 1986-90 гг. — 24%. Это опровергает утверждение о том, что власти в СССР заботились не о росте благосостояния трудящихся, а о снижении стоимости рабочей силы.
Литература 1. Архангельский В.А. Социум и социология . Саратов: КУБиК, 2022 .
[1] Я высказываю это утверждение, не утруждая себя особыми доказательствами, поскольку история свидетельствует о несуществовании стопроцентно чистых экстрактов или дистиллятов каких-либо «-измов».
[2] Такой подход проще реализовать в рамках матрицы Новикова, где четко выделяется формация, но указывается и многоукладность. Формационный уровень определяется самым прогрессивным способом производства в социуме, а уровень развития формации — самыми старыми, архаичными укладами. Что автоматически предполагает наличие и промежуточных укладов.
[3] В лице наших потомков, которые будут и потомками наших далеких животных предков, освоивших производственный способ адаптации к изменчивой среде обитания и организовавших свой подъем на качественно новый надбиологический, социально-производственный (или просто социальный) ярус устройства и организации материи.
[4] К ним одинаково относятся и министр, и директор общенародного предприятия, и технологический диспетчер крупного химкомбината, и дирижер большого оркестра, и любой бригадир.
[5] А где их, квалифицированных, взять? Количество подмастерьев ограничено цеховыми уставами. Да и срок обучения ученика в мастера довольно длителен.
[6] В России годовая сумма положительных температур и продолжительность периода, когда можно выращивать сельхозкультуры, существенно меньше, чем в более западных европейских странах. Россия далека от благотворного влияния Гольфстрима, который создает в северо-западной и центральной Европе благоприятные условия для сельского хозяйства. По совокупности всех регионов с их природно-климатическими условиями урожайность зерновых в России и в Европе различалась в течение веков в разы. А это означало, что и избыток над потреблением сельского населения, который можно было направить на развитие ремесленничества, городов, торговли и промышленности, в России был в несколько раз меньше. Отсюда и длительное отставание. Кроме того, Россия была длительный период удалена от судоходных морей и не имела своего флота, что тормозило развитие выгодной для нее торговли. Наконец, есть и сложившиеся за многие века ментальные, цивилизационные отличия народов России от других народов Европы.
[7] В.А. Архангельский в связи с этим говорит в этой статье о «противоречии общественной и обособленной собственности».
комментарии - 0
Мой комментарий
|
Подписка
|
