1
В 2026 году исполняется 215 лет со дня рождения Виссариона Григорьевича Белинского (1811–1848). Несмотря на многотомные исследования, для широкого круга читателей он остался преимущественно автором «письма к Гоголю».
К началу деятельности Белинского — ко второй четверти ХIХ века — Россия, русский человек, русское общество прошли огромный путь исторического развития. Сформировался русский национальный характер, был накоплен огромный духовный опыт. Представление русского человека (и общества) о своем месте и своей роли в мире, о самом себе, свой оригинальный, неповторимый взгляд на жизнь, реакции на вызовы судьбы (исторической — в масштабах всего народа и личной — в масштабах человека), своеобразие устройства общества и взаимоотношений человека и общества — информация обо всем этом в исчерпывающем, избыточном объеме скопилась в исторической памяти, в сознании человека (и общества). Но информация эта была бесформенной, а значит толком не освоенной и не доступной самому же ее владельцу.
Вот почему общество, объективно созревшее для самосознания, испытывало повышенную духовную жажду, стремясь освоить, осознать накопленное им же самим духовное содержание. В этом объективная причина возникновения «золотого века» русской литературы. Дело не только в появлении гениальных личностей, но и в их востребованности. Ведь великая литература не может создаваться в атмосфере равнодушия к ней.
Неравнодушие публики возникает именно от желания осознать имеющееся у нее же самой содержание. У писателя в этот момент имеется объективно великое поприще, потому что велико неосвоенное, невысказанное духовное содержание, накопленное народом. Как подчеркивал Белинский, «поэт никогда и ничего не выдумывает, но облекает в живые формы общечеловеческое. И потому в созданиях поэта люди, восхищающиеся ими, всегда находят что-то давно знакомое им, что-то свое собственное, что они сами чувствовали, или только смутно и неопределенно предощущали, или о чем мыслили, но чему не могли дать ясного образа, чему не могли найти слово, и что, следовательно, поэт умел только выразить» [3. С.310].
Литература стала в России главным путем самосознания и взяла на себя главную роль в том, чтобы показать русскому человеку его же самого и рассказать ему о нем же самом то важное, что он сам сформулировать для себя не в силах. Для этого необходим гений, который сумеет «переплавить», «переродить» огромную, но бесформенную массу информации в художественные образы. Они имеют замечательное свойство оставаться живыми, яркими, свежими, преодолевая века и даже тысячелетия. К тому же они воспринимаются читателями удивительно легко (в отличие, например, от научной информации) и запоминаются надолго. Так художественность (образность) связана с народностью искусства.
2
Духовная жажда, жажда самопознания русского общества начала ХIХ века была во многом жаждой великой литературы, которая затем и возникла. Ее появление обществом предчувствовалось. Белинский в 1834 году в статье «Литературные мечтания» решительно заявил: «У нас нет литературы». Статья эта поразила всех смелостью суждений и «огненностью» стиля. Но главный лозунг ее («у нас нет литературы») в то время «витал в воздухе». Просто именно Белинский выразил его наиболее четко, ярко, основательно.
Хотя в этой статье он пишет и о Пушкине, и о Ломоносове, Державине, Тредиаковском, Сумарокове, Карамзине, Жуковском, Грибоедове, он указывает: литература еще не приобрела масштаб, соответствующий ее потенциальным возможностям как выразительницы духа народа. Белинский писал о существенном разделении между народом (массой народа) и обществом (избранным кругом людей, более или менее просвещенных и свободных). Главной характеристикой литературы Белинский считал народность: «Что такое наша литература: выражение общества или выражение духа народного? Решение этого вопроса будет историею нашей литературы и вместе историею постепенного хода нашего общества со времен Петра Великого» [3. С.34].
Народностью он считал верность жизни: «Жизнь всякого народа проявляется в своих, ей одной свойственных, формах, следовательно, если изображение жизни верно, то и народно». А верность жизни, способная передать дух народа, — «необходимое условие истинно художественного произведения» [3. С.295]. Это уже поэзия новой эпохи — «поэзия реальная, поэзия жизни, поэзия действительности, наконец, истинная и настоящая поэзия нашего времени» [3. С.267]. Таким образом, художественность и народность тесно взаимосвязаны. И вывод Белинского «у нас нет литературы» связан и с тем, что литература не стала еще выразительницей народного духа, и с тем, что в ней было слишком мало истинных художников: «У нас было много талантов…, но мало, слишком мало художников по призванию, то есть …людей, для которых писать и жить, жить и писать одно и то же, которые уничтожаются вне искусства». Но вывод Белинского оптимистичен: «У нас нет литературы: я повторяю это с восторгом, с наслаждением, ибо в сей истине вижу залог наших будущих успехов» [3. С.101].
Белинский не просто логическим путем пришел к своим выводам. Здесь было предчувствие дальнейших (вслед за Пушкиным) вершин художественного творчества и ощущение назревшей в обществе потребности в великой литературе как в выразительнице духа народа, как в главном пути к самопознанию. Поэтому на современников «Литературные мечтания» произвели впечатление стихийного, грозного и в то же время радостного события, подобного весенней грозе. Дело тут не только в «огненном» стиле статьи. Белинский сумел почувствовать и убедительно передать очень важную для общества в тот момент идею, и публика увидела в его словах выражение своих заветных мыслей и предчувствий, которые сформулировать не могла.
Таким образом, появление будущего великого критика в литературе произошло вовремя: для него существовало огромное поприще. Великая литература не может создаваться в «безвоздушном» пространстве — без понимания и внимания к ней публики, без той «духовной жажды», которая заставляет человека искать ответы на вечные вопросы. Но если эта «духовная жажда» — явление стихийное, возникающее, когда наступает время подняться на новую ступень духовного развития и самосознания, то с пониманием литературы сложнее. Отчасти оно тоже «стихийно», «естественно», если встречается с истинным искусством. Но здесь не все так просто. Если уж Лев Толстой, читая Белинского, признался в своем дневнике в 1857 году: «Статья о Пушкине — чудо. Я только теперь понял Пушкина» [17. С.179], то что говорить о других читателях! Да, они поняли бы в какой-то степени Пушкина, Гоголя, Лермонтова и других писателей того времени и без критики, но в какой степени? Что они увидели бы в этих произведениях?
3
Так, книги молодого Гоголя («Вечера на хуторе близ Диканьки», «Миргород») имели громкий успех, но публика увидела в них комизм, причудливые сюжеты, малороссийскую экзотику. Некоторые критики называли их «сальными», «грязными» из-за простонародного колорита. К Гоголю в начале 1830-х годов, относились несерьезно, не видя за первым поверхностным впечатлением высокой поэзии. Таким образом, понимание публикой гоголевских произведений было (раз они пользовались успехом), и его не было. Опубликованная в 1835 году статья Белинского «О русской повести и повестях г. Гоголя», по замечанию А.В. Дружинина, «отличалась глубоким и блистательным взглядом на талант Гоголя, в то время еще не отделенного критикою от массы второстепенных талантов» [10. С.330]. Белинский увидел в его «побасенках» новую поэзию, «поэзию жизни действительной», а в самом Гоголе — истинного поэта, «главу литературы, главу поэтов». И в дальнейшем он отстаивал новую, реалистическую эстетику, прежде всего, в своей многолетней «борьбе за Гоголя».
Столь же важным, основополагающим делом всей жизни Белинского была борьба за художественность литературы, за высокое искусство, истинную поэзию. Один из главных его тезисов: «Искусство есть мышление в образах», — стал затем основой для понимания всей русской публикой не только классики ХIХ века, но и русской литературы в целом. Белинский подчеркивал, что истинно поэтическое произведение не выдумывается автором, а создается по вдохновению, дарованному свыше. Оно рождается, как росток из зерна, и поэт является почвой. Поэтому образ и живет как бы своей жизнью и воспринимается как живой — потому что он «рожден». Белинский противопоставлял такие сотворенные по вдохновению, «рожденные» произведения «сделанным», «смастеренным». Художественную литературу он отделял от риторической, то есть лишенной живой, образной основы и не имеющей отношения к искусству. Главным критерием при оценке произведения для Белинского была художественность, и величие художника связывалось с присутствием в его творчестве истинной поэзии.
Таким образом, деятельность Белинского была необходима и своевременна: он создал в России основу для восприятия созидающейся тогда и грядущей великой русской литературы, расцвет которой во многом был связан с новой, «реальной» поэзией. Начало и основа высших достижений русской литературы — это пушкинское, гоголевское творчество. Начало и основа ее понимания, освоения обществом — это творчество Белинского. Поскольку великая литература без понимания ее обществом, не будучи необходимой ему, не может существовать, то Белинский фактически был со-творцом того высочайшего явления в отечественной культуре, которое называют теперь «золотым веком» русской литературы.
4
Чтобы осуществить эту миссию, критику было недостаточно быть ценителем искусства. Надо было быть еще и трибуном, надо было завладеть вниманием публики так, чтобы критическое слово стало таким же насущным, как и художественное. Надо было из критики сделать общественную деятельность, неравнодушную не только к литературе, но и к жизни. Все это было в критике Белинского, которая далеко превзошла обычные масштабы этого жанра. Благодаря этому она воспитывала целые поколения — и читателей, достойных великой литературы, и людей, готовых, подобно ему, жить честно, бесстрашно. Есть немало свидетельств об ошеломляющем впечатлении современников от статей Белинского, об их огромном влиянии на читателей. Сегодня даже трудно представить себе, чтобы литературная критика могла бы стать событием такого масштаба.
Вот что писал о 1840-х годах музыкальный и художественный критик В.В. Стасов: «Белинский же был — решительно нашим настоящим воспитателем. Никакие классы, курсы, писания сочинений, экзамены … не сделали столько для нашего образования и развития, как один Белинский со своими ежемесячными статьями. Мы в этом не различались от остальной России того времени. Громадное значение Белинского относилось… никак не до одной литературной части: он прочищал всем нам глаза, он воспитывал характеры, он рубил рукою силача патриархальные предрассудки, которыми жила сплошь до него вся Россия, он издали приготавливал то здоровое и могучее интеллектуальное движение, которое окрепло и поднялось четверть века позже. Мы все — прямые его воспитанники» [16. С.401].
Художник Н.Н. Ге, тоже заставший в юности эпоху Белинского, подчеркивал: «Человека любил Белинский, вел его, возлагал на него свою надежду, гордился им» [4. С.236].
Провинциальный актер А.П. Толченов вспоминал: «Какое торжество бывало, когда учитель словесности, довольный учениками, приносит книжку «Отечественных записок» со статьей Белинского! Как береглась эта книжка! Сколько раз перечитывалась!.. Какую энергию и жажду к труду возбуждали рассказы о труженической, почти мученической жизни Белинского... Его неутомимая деятельность, несмотря на всевозможные препятствия, его твердость в перенесении различных невзгод, преследований и физических болезней, его страстная, гуманная, нежная душа, сквозившая в статьях, имели чарующее влияние на молодые, восприимчивые сердца... Это влияние на многих осталось на всю жизнь... Многих знаю я, которые до сих пор, уже потертые, помятые жизнью, без умиления не могут произнести имени Белинского и продолжают честно трудиться во имя его...» [18. С.426].
И.С. Аксаков свидетельствовал: «Много я ездил по России: имя Белинского известно каждому сколько-нибудь мыслящему юноше, всякому, жаждущему свежего воздуха среди вонючего болота провинциальной жизни. Нет ни одного учителя гимназии в губернских городах, который бы не знал наизусть письма Белинского к Гоголю… «Мы Белинскому обязаны своим спасением», — говорят мне везде молодые честные люди в провинциях… И если вам нужно честного человека, способного сострадать болезням и несчастиям угнетенных, честного доктора, честного следователя, который полез бы на борьбу, — ищите таковых …между последователями Белинского» [1. С.457].
Другого примера подобного масштаба литературно-критического творчества ни в русской литературе, ни в мировой нет. О масштабе его деятельности И.С. Тургенев сказал: «Белинский любил Россию; но он также пламенно любил просвещение и свободу: соединить в одно эти высшие для него интересы — вот в чем состоял весь смысл его деятельности, вот к чему он стремился» [19. С.270-271]. В творчестве Белинского неразрывно соединились взгляд на литературу и взгляд на окружающую действительность, борьба за высокое искусство и за более цивилизованную жизнь. По-видимому, в столь литературоцентричной стране, как Россия, иначе и быть не могло.
5
Уникальность деятельности Белинского еще и в том, что он был способен не только оценивать литературные произведения, но и оказывать влияние на развитие самой литературы. Критика Белинского много значила для понимания публикой произведений Гоголя. По замечанию И.А. Гончарова, «Гоголь не был бы в глазах большинства той колоссальной фигурой, в какую он, освещенный критикой Белинского, сразу cтал перед публикой» [9. С.279].
Дело не только в том, что Белинский открыл для публики сущность гоголевского творчества («реальная поэзия») и самого Гоголя как истинного, великого поэта. Дело еще и в том, какое значение это имело для творческой судьбы самого Гоголя, а значит, и для развития русской литературы в целом. Ведь Гоголь с большим вниманием относился к мнениям читателей и критиков. Когда его первая книга «Ганц Кюхельгартен» получила отрицательный отзыв критики, он не только сжег почти весь тираж ее, но и отказался в дальнейшем писать в том же духе. Его последующие произведения были совершенно иными.
П.В. Анненков вспоминал об участии Белинского в творческой судьбе Гоголя: «Одною из… далеко озаряющих вспышек была статья Белинского “О русской повести и повестях Гоголя”, написанная вслед за выходом в свет двух книжек Гоголя: “Миргород” и “Арабески” (1835 год). Она и уполномочивает нас сказать, что настоящим восприемником Гоголя в русской литературе, давшим ему имя, был Белинский. Статья эта вдобавок пришлась очень кстати. Она подоспела к тому горькому времени для Гоголя, когда, вследствие претензии своей на профессорство и на ученость по вдохновению, он осужден был выносить самые злостные и ядовитые нападки не только на свою авторскую деятельность, но и на личный характер свой. Я близко знал Гоголя в это время и мог хорошо видеть, как, озадаченный и сконфуженный не столько ярыми выходками Сенковского и Булгарина, сколько общим осуждением петербургской публики, ученой братии и даже приятелей, он стоял совершенно одинокий, не зная, как выйти из своего положения и на что опереться… Руку помощи… протянул ему тогда никем не прошенный, никем неожиданный и совершенно ему неизвестный Белинский, явившийся с упомянутой статьей в “Телескопе” 1835 года. И с какой статьей! Он не давал в ней советов автору, не разбирал, что в нем похвально и что подлежит нареканию, не отвергал одной какой-либо черты на основании ее сомнительной верности или необходимости для произведения, не одобрял другой, как полезной и приятной, — а, основываясь на сущности авторского таланта и на достоинстве его миросозерцания, просто объявил, что в Гоголе русское общество имеет будущего великого писателя. Я имел случай видеть действие этой статьи на Гоголя. Он… был осчастливлен статьей… Решительное и восторженное слово было сказано, и сказано не наобум. Для поддержания, оправдания и укоренения его в общественном сознании Белинский издержал много энергии, таланта, ума, переломал много копий» [2. С.160-162].
Подчеркивая важное значение этой поддержки, оказанной Белинским Гоголю в начале его творческой судьбы, П.В. Анненков также писал: «Несмотря на одобрения Пушкина, Жуковского и их друзей, петербургская публика относилась к Гоголю, с тех пор как он перешел из малороссийской повести к русскому современному быту, если не враждебно, то …весьма осторожно. Прием “Ревизора” доказал ее нерасположение и ее подозрительность. Неизвестно, что сталось бы с автором, впечатлительным до крайности, если бы Москва разделила сомнения и холодность петербургской публики, но здесь он встретил участие, …сообщившее ему уверенность в своих силах… Белинский первый положил твердый камень в основании всей последующей его известности, начав первый объяснять смысл и значение его произведений. Можно думать, что Белинский уяснил самому Гоголю его призвание и открыл ему глаза на самого себя: для этого есть несколько доказательств несомненного, исторического характера» [14. С.76-77].
Был бы дальнейший творческий путь Гоголя таким, каким он стал, если бы в начале этого пути, в решительный, переломный момент Белинский не поддержал в Гоголе «поэта жизни действительной»? И вслед за этим — было бы таким, как оно стало, дальнейшее развитие всей русской литературы, в котором творчество Гоголя — «отца натуральной школы» — сыграло решающую роль? Ведь никакой предопределенности не было, никто не гарантировал, что в России ХIХ века возникнет великая литература. Она создавалась общими усилиями, и не только великих художников. Белинский был их со-творцом в ее создании.
Интересны размышления выдающегося режиссера Г.М. Козинцева, внимательно знакомившегося с сочинениями Белинского и его ролью в истории литературы при подготовке к съемкам художественного фильма «Белинский» в 1948 году: «Начало тридцатых годов… В Московском университете учатся Белинский и Герцен, из Московского университета переходит в офицерское училище Лермонтов, Гоголь — домашний учитель, Кольцов — по торговым делам, Некрасов бедствует и т.д. Литература в состоянии полного застоя, и вдруг, “гром идет по пеклу”, появляется Гоголь. Его встречают сложно. Он не вызывает восторга, он просто нравится, о нем говорят: “Занятные рассказики... Автор не лишен таланта”. Он возникает как сочинитель смешных сцен и украинских анекдотов. И вдруг Белинский пишет статью “О повестях Гоголя”, в которой… открывает поразительный взгляд на Гоголя. Придравшись к фразе: “Скучно жить на этом свете, господа”, Белинский уничтожает комедийную тему Гоголя. Тема смеха сквозь невидимые миру слезы придумана не Гоголем, а Белинским. Гоголю на трагическую основу его вещей указал Белинский, и Гоголь, будучи гением, из четырех строк все понял» [12. С.470].
И далее — о конце 1840-х годов и дальнейшей эпохе русской культуры как об итоге деятельности Белинского: «Великая русская литература выходит на дорогу мировой литературы. Самосознание народа выражается с исключительной силой. Единственная цель Белинского — объединить разрозненных гениев и дать им единое направление. На это ушла его жизнь, и за это ему надо поставить памятник» [12. С.473].
6
Столь же решающее значение имела поддержка Белинского и для творческой судьбы Достоевского. Как и в случае с Гоголем, это была не только проницательная критическая оценка его сочинений и не только предвидение будущей великой судьбы, но и влияние на эту судьбу. Трудно рационально объяснить, чем же была знаменитая встреча никому еще не известного литератора Достоевского с Белинским в судьбе Достоевского и в судьбе русской литературы. Сказать, что это было выражение восторга и благословение на новые творческие подвиги, данное самым авторитетным критиком начинающему писателю, — это еще ничего не сказать. При первой встрече с Достоевским (в 1845 году) Белинский «передал ему вполне свой энтузиазм» [15. С.349], — писал ее свидетель И.И. Панаев.
Но лучше всего рассказал о ее значении сам Достоевский, вспоминая в конце жизни, в 1877 году, в «Дневнике писателя»: «Я вышел от него в упоении. Я остановился на углу его дома, смотрел на небо, на светлый день, на проходивших людей и весь, всем существом своим ощущал, что в жизни моей произошел торжественный момент, перелом навеки, что началось что-то совсем новое, но такое, чего я и не предполагал тогда даже в самых страстных мечтах моих… Я это все думал, припоминаю ту минуту в самой полной ясности. И никогда потом я не мог забыть ее. Это была самая восхитительная минута во всей моей жизни. Я в каторге, вспоминая ее, укреплялся духом. Теперь еще вспоминаю ее каждый раз с восторгом» [11. С.34].
Здесь речь идет не только о восторге и упоении: судьба великого писателя в какой-то степени была выстроена этой «самой восхитительной минутой», то есть поддержкой Белинского — судьба, составляющая, в свою очередь, часть русской культуры.
Такой вклад Белинского в развитие отечественной литературы трудно рационально объяснить. Это не содержится в собрании его сочинений. Это «растворилось» в самой литературе и стало ею. То же и с пониманием русской классики ХIХ века многочисленными поколениями читателей. Здесь он присутствует с тех пор, как писал об этом и, наверное, будет присутствовать столько, сколько будет существовать сама эта классика. Публикации Белинского оказывали огромное влияние и на литературные взгляды и само мировоззрение читателей.
А.И. Герцен писал: «Статьи Белинского судорожно ожидались молодежью в Москве и Петербурге с 25-го числа каждого месяца. Пять раз хаживали студенты в кофейные спрашивать, получены ли “Отечественные записки”; тяжелый номер рвали из рук в руки. “Есть Белинского статья?” — “Есть”, — и она поглощалась с лихорадочным сочувствием, со смехом, со спорами… и трех-четырех верований, уважений как не бывало» [6. С.24]. «На его статьях воспитывалась вся учащаяся молодежь. Он образовал эстетический вкус публики, он придал силу мысли» [5. С.175].
Понятия Белинского о литературе так прочно усваивались публикой, что вскоре уже считались общепринятыми и само собой разумеющимися, — настолько, что их источник уже порой и не помнился, как будто они сами по себе возникли в умах читателей. О его ранних статьях И.С. Тургенев заметил: «Мнения, высказанные тогда Белинским, мнения, казавшиеся дерзкой новизною, стали всеми принятым, общим местом… Под этот приговор подписалось потомство, как и под многие другие, произнесенные тем же судьей» [19. С.254].
Конечно, читающая публика во времена Белинского была далеко не народом. Но через несколько десятилетий эти общепринятые взгляды от узкого круга просвещенной публики с наступлением всеобщей грамотности и при довольно почтительном отношении к классике в советский период перешли к самому массовому читателю. Так что мы, сами того зачастую не подозревая, видим классику отечественной литературы во многом глазами Белинского, включая даже и тех, кто «кое-где у нас порой» пытается сбросить великого критика с «корабля современности». Эта затея, будоражащая воображение некоторых, неосуществима еще и потому, что Белинский — это не только его собрание сочинений, но в какой-то степени и сама литература ее «золотого века», и наш собственный взгляд на нее.
Но не только Белинский — критик, теоретик литературы, философ, публицист, трибун — остался в истории русской культуры, но и Белинский — человек: необыкновенно искренний, «неистовый» в своем поиске и отстаивании истины, в своем неравнодушии ко всему, — словом, «отец русской интеллигенции». Обращая на это внимание, В.Г. Короленко подчеркнул: «Кроме той массы идей, которые он в течение своей недолгой карьеры пустил в обращение, которыми мы и за нами наши дети будут пользоваться, не всегда даже связывая их с первоисточником, — кроме стольких-то печатных томов и страниц, Белинский завещал нам еще цельный, живой образ, который останется навсегда, наряду с лучшими созданиями гениальнейших поэтов. Этот образ — он сам, с его страстною жаждой истины, с его исканиями и искренностью… Это был истинный рыцарь духа, без страха и упрека, и русская литература всегда с гордостью будет обращать на него взгляды, как на своего подвижника и святого! И это — быть может, самая бессмертная доля того, что нам осталось от Белинского» [13. С.8-10].
7
Самым «громким» событием жизни Белинского и сочинением, имеющим наибольшую известность, стало его «зальцбруннское» письмо к Гоголю 1847 года по поводу «Выбранных мест из переписки с друзьями» и общественный резонанс, который вызвали эти произведения. Многие десятилетия конфликтность этой ситуации подчеркивалась и преувеличивалась. Для самих Гоголя и Белинского и их современников громкость этого конфликта была закономерна.
И для Белинского, и для публики Гоголь был исключительно художником. Никто, кроме самых близких ему людей, не знал о его духовном пути. Это нам сейчас доступны материалы, рассказывающие о его внутреннем мире, — письма, «Авторская исповедь», «Размышления о Божественной Литургии». И мы легко можем по этим материалам увидеть Гоголя-христианина. Современникам Гоголя это было неизвестно, поэтому появление «Выбранных мест…» было для них «громом среди ясного неба». Поэтому и письмо Белинского стало столь громоподобным. Кроме того, Гоголь и Белинский увлекались каждый своей идеей. «Как я слишком усредоточился в себе, так вы слишком разбросались» [8. С.361], — примирительно замечал Гоголь в письме Белинскому. И это сосредоточение каждого на своей идее естественно.
Но с тех пор пройден большой исторический путь, который показал, что взгляды Белинского и Гоголя (проведение социально-политических реформ и духовно-нравственное преобразование человека и общества) — это две неотъемлемые части развития, без каждой из которых оно невозможно. Не конфликт, а синтез этих направлений должен быть: необходимо и одно, и другое.
В их «конфликтных» сочинениях гораздо больше сходства, чем различия. Они представляют собой проповедь гуманизма, но Гоголь выступает с христианских позиций, предлагая усовершенствовать российскую действительность духовно-нравственным ростом каждого, а Белинский — с просветительских, считая главным просвещение народа и социально-политические реформы. Так, он писал в «зальцбруннском» письме Гоголю: «Самые живые, современные национальные вопросы в России теперь: уничтожение крепостного права, отменение телесного наказания, введение, по возможности, строгого выполнения хотя тех законов, которые уже есть» (X, 213).
То, что Гоголь и Белинский оказались самыми неравнодушными людьми своего времени, которые с тревогой и болью задумывались о настоящем и будущем России, тоже сближает их позиции. Показательно, что оба они в конце жизни оказались в опале за свои проповедническо-публицистические сочинения. Белинского только смерть спасла от преследований. О том, что грозило ему, можно догадаться по судьбе петрашевцев, в том числе Ф.М. Достоевского, отправленных на каторгу за чтение письма Белинского к Гоголю.
На Гоголя — автора «Выбранных мест…» ополчилась почти вся читающая публика. Люди разных взглядов дружно осуждали его, высмеивали, упрекали, называли сумасшедшим. Попал он в немилость и у властей, так как в этой книге решил всех учить как жить, в том числе и царя: «Он (монарх. — И.М.) неминуемо должен… сделаться весь одна любовь... Там только исцелится вполне народ, где постигнет монарх высшее значенье свое — быть образом того на земле, который сам есть любовь» [7. С.255-256]. Даже после смерти Гоголя, даже в некрологе его имя запрещалось упоминать в печати. И.С. Тургенев, нарушивший этот запрет и опубликовавший некролог Гоголю, был за это арестован и сослан в свое имение Спасское-Лутовиново.
В «роковых» опусах Гоголя и Белинского — «Выбранных местах…» и «зальцбруннском» письме — гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд. Оба эти сочинения оппозиционны, каждое по-своему. Раньше стереотипно считалось, что Белинский выступал как революционер, а Гоголь — как реакционер. Формальный повод для этого: главный пафос «зальцбруннского» письма — необходимость отмены крепостного права, а в «Выбранных местах…» о политических переменах речи вообще не идет.
Но высшая власть в России давно уже к тому времени искала путь к отмене крепостного права. Подготовка к освобождению крестьян велась негласно, но Белинскому о ней было хорошо известно (с осени 1847 года) от участника этой деятельности. В письмах Белинского конца 1847 — начала 1848 годов это отражено: и его осведомленность о содержании готовящихся преобразований, и надежда, что царь осуществит реформу, и опасение, что ее противники помешают этому. Хотя «зальцбруннское» письмо Белинского Гоголю было написано раньше — летом 1847 года, но главную его мысль (о необходимости отмены крепостного права) в то время революционной уже было бы назвать сложно, так как она совпадала с подспудным политическим движением на высшем уровне власти. Другие выдвинутые в этом письме общественно-политические требования — отмена телесных наказаний и просвещение народа — также были давно назревшими проблемами. Таким образом, письмо Белинского было не революционным, а оппозиционным, так как, не дожидаясь спущенных сверху реформ, он четко описал общественно-политическую ситуацию и необходимые реформы. Такова была атмосфера времени, что четкое высказывание о главных бедах и язвах общества уже воспринималось как невиданная дерзость и смелость (то есть как нечто революционное).
«Выбранные места…», хотя политических реформ не предлагали и поэтому могли показаться реакционными, по существу, стали не менее оппозиционным сочинением, но оппозиционным не власти, а всему обществу. Не случайно эта книга была негативно воспринята почти всей публикой (за редким исключением), а не какими-то определенными «партиями» или сословиями. Всю Россию, всех соотечественников Гоголь упрекнул, что они живут не по-христиански. Всем без исключения, в том числе и царю, он дал советы, как устроить жизнь по закону Христа (а по тону книги — скорее, поставил такую задачу).
Этот подход реакционным назвать нельзя. Это призыв к развитию, к движению вперед. Но основой для этого развития, по Гоголю, должны быть не политические реформы, а духовно-нравственное преобразование человека и общества. Этот путь самый трудный. Царю легче было отменить крепостное право, выполнив главную из обозначенных Белинским задач, чем выполнить задачу, поставленную Гоголем, и «сделаться весь одна любовь».
Два связанные между собой факта русской литературы и общественной мысли — «Выбранные места из переписки с друзьями» и «зальцбруннское» письмо Белинского к Гоголю, — в сущности, настолько же сходны, сколько и различны, обе выражающие главные для развития России идеи — каждая свою.
И это был своего рода гражданский подвиг их обоих — во всеуслышание сказать о главных изъянах, язвах общества, чувствуя, какую опасность таит в себе их бесконечное замалчивание и нежелание их преодолевать.
Литература
1. Аксаков И.С. Письма к родным. 1849–1856. М., 1994.
2. Анненков П.В. Литературные воспоминания. М., 1983.
3. Белинский В.Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья пятая. // Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М.: Издательство Академии наук СССР, 1953–1959. Т. VII.
4. Ге Николай Николаевич. Письма, статьи, критика, воспоминания современников. М., 1978.
5. Герцен А.И. Письма издалека. М., 1984.
6. Герцен А.И. Сочинения. Т. 2. М., 1988.
7. Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. Т. VIII. М., 1952.
8. Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. Т. ХIII. М., 1952.
9. Гончаров И.А. Очерки. Статьи. Письма. Воспоминания современников. М., 1986.
10. Дружинин А.В. Сочинения Белинского. Томы 1, 2 и 3. Москва, 1859. // Дружинин А.В. Литературная критика. М., 1983.
11. Достоевский Ф.М. Собр. Соч. Т. 9, кн. 2. М., 2004.
12. Козинцев Г.М. О замысле фильма «Белинский» 1948. // Козинцев Г.М. Собрание сочинений. Л., 1982. Т. 1.
13. Короленко В.Г. Собр. соч. Т. 8. М., 1955.
14. Николай Владимирович Станкевич. Переписка его и биография, написанная П.В. Анненковым. М., 1857.
15. Панаев И.И. Литературные воспоминания. М., 1988.
16. Стасов В.В. Гоголь в восприятии русской молодежи 30–40-х гг. // Гоголь в воспоминаниях современников. М., 1952.
17. Толстой Л.Н. Собрание сочинений. Т. 21. М., 1985.
18. Толченов А.П. Гоголь в Одессе. 1850–1851 гг. Из воспоминаний провинциального актера. // Гоголь в воспоминаниях современников. М., 1952.
19. Тургенев И.С. Собр. соч. М., 1979. Т. 11.
Ранний опыт государственного строительства большевиков и Конституция РСФСР 1918 года
7
