Задачи, стоящие перед нашим обществом, требуют не только принятия технических и управленческих мер в различных общественных, политических и экономических областях, но и инициативы снизу, способности брать на себя ответственность, творческого участия граждан, высокой личностной мотивации. Иными словами, они требуют всего того, что привычно ассоциируется с Модерном, автономным индивидом. Соответственно, должна поддерживаться и культурная, и институциональная среда, которая способствует формированию такого индивида. Но как раз именно с этим в России давно наметились серьезные и все более усугубляющиеся проблемы.
Марафон запретительных мер, сопровождающийся еще большим количеством запретительных инициатив общественных деятелей, чиновников и депутатов, стал привычной частью российских реалий. Раз за разом они выбирают наиболее простой и, казалось бы, приносящий немедленный результат способ бороться с чем-то — запретить его. «Под флагом борьбы «за» (улучшение демографической ситуации, традиционные ценности и т.д.) и «против» (информации, пропагандирующей отказ от деторождения, пропаганды нацизма в интернете, разжигания межнациональной розни и т.д.) множится количество запретов и ограничений, как будто они действительно могут как-то повлиять на ситуацию» [3].
Как неоднократно отмечалось, это постепенно создает в стране негативный эмоциональный и психологический фон, формирует предпосылки для подспудного изменения нашего типа политической культуры, что вовсе не безобидно. При этом выдвигающими подобного рода инициативы игнорируется, что экономический, технологический, культурный задел, благодаря которому Россия теперь может противостоять Западу и вести СВО, сформировался в условиях максимального отсутствия всякого рода запретов [12]. Также игнорируются и неоднократные заявления главы государства по поводу пагубности политики удушения частных и общественных инициатив.
Что такое Модерн?
Запретительство угрожает характеру нашего общества как общества модернового.
Модерн нуждается в пространстве альтернативности, которое задается прежде всего остающимися возможностями отступления от практик «высокого модернизма» в область того, что называется по привычке «традицией» [19]. Но в современных обществах мы имеем дело не с собственно «традицией», а с ретропрактиками, которые отталкиваются от некоторых представлений о должном поведении в идеально-типическом «традиционном обществе», но, вырванные из его контекста, удовлетворяют экзистенциальные потребности индивидов уже современного общества, облегчает адаптацию к его требованиям. Более того: ретропрактики делают возможным воспроизводство характерных для модерновой повседневности отношений потому, что дают индивидам возможность «отдохнуть» от них, укрыться в субкультурные ниши, анклавы, «пространства вне находимости».
Взгляд, отождествляющий Модерн с прометеизмом и высоким модернизмом, воспринимает стратегии отступления в субкультурные ниши как свидетельство его упадка: «чувствуется усталость, …пацифизм в борьбе с природой. Склоняются к более простым, близким природе формам жизни, занимаются спортом, а не техникой, ненавидят большие города, ищут свободы от принуждения бездушной деятельностью, свободы от рабства у машины, от холодной атмосферы технической организации… Из пресыщенности бегут от цивилизации в примитивные уголки Земли, уходят в бродяги, … в самоубийство. Начинается бегство прирожденных вождей от машины. Скоро здесь в распоряжении останутся только второсортные таланты, запоздалые потомки великого времени» [22].
Но это упрощение картины. Потребность в пространстве альтернативности восходит к древней практике уклонения от государства. Государство как социальный феномен молодо, большую часть своей истории человечество обходилось без него. По словам Дж. Скотта, «варварство» — не остаточное явление, а сознательный выбор места и образа жизни, социальной структуры для сохранения независимости, а «народы сознательно выбирают «примитивные» формы социальности, чтобы держать государство от себя на почтительном расстоянии» [14. С.10]. Вплоть до нашего века существовала «Зомия»; люди бежали в колонии; российское государство вообще расширялось на восток, следуя за убегающими от него подданными. Как писал Ключевский об отношении русских людей к государству, «когда им становилось тяжело, они считали возможным бежать от неудобного домовладельца, но не могли освоиться с мыслью о возможности восставать против него или заводить другие порядки в его доме» [5].
Другой источник необходимой для Модерна альтернативности — еще не освоенные пространства новых практик, возникающих по мере развертывания научно-технического прогресса. Так, внедрение в повседневность бытовой техники освобождает женщин от значительной доли домашнего труда, что способствует их экспансии в различные области деятельности и радикально меняет облик общества. Появление железных дорог, автомобилей, самолетов и других достижений техники дает новые возможности не только экономике, но и индивидуальной мобильности, которая приобретает самостоятельное значение: говорят о «мобильном повороте», рассматривая ее как услугу, инфраструктурную мобильность, глобальную трудовую мобильность, миграционную мобильность, цифровой туризм, цифровую академическую мобильность, тревеливинг и т.д. [24]. О роли интернета и вовсе не имеет смысла распространяться подробно. Предоставляемые наукой и техникой новые практики свободы не сразу ставятся под бюрократический контроль государства. Некоторое время они не регламентируются или регламентируются слабо, как, например, сфера альтернативной официальной культуры со своей литературой, театром, кино и т.д. в России до недавних пор [2]. Это оставляет простор для экспериментов и даже порождает известного рода техноутопии, последней из которых является утопия интернета как «пространства свободы».
Утрируя, можно сказать, что состояние Модерна обеспечивается возможностями бегства в двух направлениях — вперед и назад. Так разворачиваются возможности для социального экспериментирования как в прогрессистском, так и в ретроспективном духе. В той степени, в которой новая техника дарует новые возможности автономии, повышается и привлекательность пространственного дистанцирования от «общества» в традиционном смысле. Куда приятней «уйти в лес» одному или с единомышленниками, захватив туда с собою многие из привычных благ цивилизации вроде электроприборов и даже интернета. Пространства альтернативности могут располагаться и не в столь отдаленных местах, являя собой часто социальные сферы, слабо охваченные регламентацией, когда их обитатели скорее уклоняются от государства, как «отходники», чем прямо бегут от него.
Сочетание мобильности и разнообразия мира дает людям возможность, не вступая в борьбу у себя на родине, изменить жизнь путем эмиграции или релокации. Это снижает гуманистический потенциал Просвещения и Модерна, но решает проблемы на индивидуальном уровне.
Словом, важнейшим условием стабильности модернового порядка является наличие отдушин, начиная с колоний и заканчивая субкультурными пространствами — вплоть до интернета, соцсетей, мессенджеров, над которыми государство полного контроля не имеет. На либеральном языке это описывается как наличие сферы приватности. Но в более глубоком, до всякого либерализма смысле, Модерн в разных своих обличьях преемствует древним человеческим практикам уклонения от государства. В очень значительной мере он означает наличие пространства для выбора, которое часто дает возможность отступления, причем не обязательно в пространственном плане с его, как выражается С. Кордонский, «распределенным образом жизни». Современное российское отходничество, например, «вовсе не исчерпывается отдаленными селами, скитами и таежными заимками, которые традиционно оказывались местом для бегства от государства. «Бегут» повсюду, но по-разному — не только коммуникационно и географически, но и организационно. С простой целью — укрыть и укрыться» [16].
Характерной чертой Модерна, таким образом, является наличие обширного пространства для «выхода» в том смысле, в котором понимал его А. Хиршман. К нему, конечно, нельзя свести Модерн полностью, но возможность выхода является его очень существенной частью, которая нередко недооценивается теми, кто рассматривает современное общество с сугубо экономической точки зрения. Так, российское отходничество легко описывать как признак относительной экономической отсталости, поскольку люди им занимаются «не от хорошей жизни», в экономике, в которой нет достаточного количества современных рабочих мест, «точек роста» и т.д., а вся активность населения сосредоточена в нескольких крупных городах [6]. Но другой стороной подобных практик является воспроизводство того этоса, который привычно приписывается человеку эпохи Модерна и сводится в общих чертах к личностной автономии, известной самодостаточности, способности делать выбор и отвечать за его последствия.
Однако с точки зрения бюрократии все это не слишком важно. Чиновники понимают Современность однобоко, сводя ее к «социальной логике общего», которая требует «стандартизации, формализации и общности всех элементов социального», занимается «всеобъемлющей генерализацией мира» и являет «процесс формальной рационализации», создающий «масштабные комплексы просчитываемых правил» [10. С. 23-24]. В итоге такая рационализация и стандартизация влечет «перевод сложного и причудливого социального иероглифа в наглядный и административно более удобный формат» [13. С.19].
Взгляд чиновника, бюрократа не воспринимает неоднородности модернового пространства альтернативности. Поэтому чиновники не видят опасности в эпидемии запретов; запреты — естественная рациональная стратегия усиления регламентации как ответа на вызовы. Если чиновник еще и политически ангажирован, то это пространство он воспринимает исключительно в аспекте политической альтернативности в либеральном смысле, которую можно счесть факультативной. Протесты против запретительства встречаются с подозрением и отрицанием ряда ключевых человеческих потребностей.
Сокращение пространств альтернативности
Подобно тому, как государство следует за своими поддаными в неизведанные земли, превращая их в колонии, оно и в остальных областях поступает так же, регламентируя новые появляющиеся пространства альтернативности, поскольку видит в них новые не только возможности, но и новые угрозы. Это осуществляется не только прямым, но и косвенным и непреднамеренным образом, в частности, путем нарастающей бюрократизации и «экономизации» науки. В ХХ веке наука из деятельности одиночек-энтузиастов превратилась в индустрию, финансируемую корпорациями и государством. Было предпринято много усилий, чтобы сделать ее максимально предсказуемой и прозрачной.
Возможно, это стало и причиной отсутствия научных прорывов, которые в прошлом революционизировали общество, предоставляя все новые пространства свободы. Как метко выразился Дж. Сторрс Холл, открытый, динамичный мир компьютеров и электроники дал нам множество предсказанных чудес классической научной фантастики: карманный телефон; сам компьютер как персональный прибор и как огромный суперкомпьютер; всемирная библиотека, мгновенно доступная у вас дома; гигантский настенный телевизор, который можно использовать как видеофон. А закрытый мир регулирования (государственный контроль) «утащил персональные самолеты, космические полеты, атомную энергетику и тому подобное гнить на земле и заразил образование, медицину, транспортную инфраструктуру и т. д. раковой опухолью болезни затрат. Другие сектора прогресса лежат между ними. Скольжение в этом направлении ...определяет Великую стагнацию; именно поэтому у вас нет летающей машины» [25].
Скольжение в «Великую стагнацию» имеет не только технические, но и не менее важные, культурные и политические последствия. Наиболее близкий нам по времени пример — интернет. Еще 10-15 лет назад можно было назвать его зоной внутренней эмиграции россиян, которые не в восторге от официальной пропаганды, аналогом диссидентских кухонных разговоров советских времен. При том, что у интернета, в отличие от кухонь или даже самиздата, есть колоссальное преимущество: это предельное открытое, а не замкнутое пространство [7]. Но с тех пор доминирование утопической идеи о киберпространстве как о новой, свободной от государственного контроля территории было эффективно оспорено.
Выяснилось, что «так называемый «свободный Интернет» являлся не столько устойчивой правовой конструкцией, сколько временным состоянием, обусловленным технологической и нормативной неготовностью государств к эффективному регулированию новой среды» [18. С.1414]. Когда же государства оказались готовыми, эпоха свободного интернета повсеместно сменилась временами «цифрового суверенитета» и политикой государства, которое при необходимости уклоняется «от исполнения своих позитивных обязательств защищать свободу слова от посягательств со стороны третьих лиц, включая мощные транснациональные корпорации, а в худшем случае — активно использует эти корпорации как инструмент для обхода собственных конституционных ограничений» [18. С.1416-1417].
В итоге происходит сокращение различных лазеек и островков свободы, а «Интернет и новые медиа XXI века… станут очень унылым местом. Ни о каком позитивном изменении общества, о котором различные киберутописты могли еще мечтать в начале 1990-х, в существующем информационном обществе говорить не приходится» [11]. Если в контексте 1980-х цифровые технологии воспринимались как инструмент эмансипации, то в контексте 2020-х они «функционируют как инструменты централизации — алгоритмической власти, платформенной монополии, стандартизации мышления» [8].
Это выглядит парадоксально, когда, на наш взгляд, выявилось, что людям нужна своего рода виртуальная Сибирь или Америка, в которую еще можно бежать, оставаясь на месте, поскольку другие возможности бегства сокращаются.
В Современности роль Сибири играл интернет, в котором обретаются массы народу. Бесперебойно работающая Сеть, развитые интернет-сервисы позволяли людям «построить свой мир, свою собственную, личную «экосистему», где можно получить нужную информацию, заработать на жизнь, найти друзей, выучиться полезным навыкам, да хотя бы развлечься за недорого» [1]. Но именно высокая самодостаточность граждан не дает покоя чиновникам, ибо уменьшает степень их необходимости. Поэтому государство (не важно, отечественное или зарубежные) идет за гражданами и в эту виртуальную Сибирь, усиливая контроля над нею. Это делается всегда ради «безопасности» и защиты граждан от влияния чужого государства.
Но рядовым гражданам не слишком важно, что к их переписке имеют доступ спецслужбы других государств. Они, в отличие от запрещающих то и это депутатов и чиновников, не знают никаких тайн, а их мелкие частные секреты вряд ли могут быть использованы для эффективного шантажа. Им важно то, что у них есть действительная сфера приватного, которая в нашем несовершенном мире сегодня обеспечивается таким не совсем патриотическим образом. Принудить их уйти из этой сферы — хуже, чем преступление, это ошибка. Ведь для сталкивающихся с такими мерами граждан они означают вовсе не заботу об их благе, а целенаправленную стратегию разрушения налаженных ими социальных связей.
Ведь «если мессенджер перестанет выполнять свою основную функцию и связывать пользователей с подавляющим большинством людей, его использование… утратит смысл» [23]. Но из этого вытекает, что и для граждан исчезнет изрядная доля смысла в существовании государства, которое так поступает с важной долей накопленного ими социального капитала. В то же время именно это большинство рядовых граждан является главной опорой, например, современного российского государства. Как замечает И. Бойков, «рассматривая на протяжении всех лет путинского правления мещанина-обывателя в качестве своей главной социальной опоры, государство даже после начала СВО продолжало создавать для него щадящий режим» [4]. Но если оно разрушает саму ткань общества, в формировании которой информационная сфера давно уже играет определяющую роль, то возникает вопрос: к какому будущему толкает нас такой ход событий?
Вперед — к «темному» Модерну?
В целом для эпохи Модерна характерно следующее: если сокращается роль одних пространств (в буквальном виде, как новые земли), то должны появляться другие, продуцируемые научно-техническим и социальным прогрессом. А если они не появляются, это создает основания для тревоги.
Таким образом, если для большинства закрываются одни возможности, следует содействовать открытию других, причем не на уровне «мы построили еще два ледокола», а на таком, который касается всех и каждого. Примерно как в лучшие годы СССР с его высокой социальной вертикальной и горизонтальной мобильностью и улучшением качества жизни.
Если в деглобализирующемся мире в стране, находящейся под управлением бюрократических оптимизаторов, все более ограничивается и право на выход (это вовсе не обязательно право покинуть страну), то издержки грозят превзойти выгоды. В классической схеме «голос и выход» отсутствие возможности выхода может быть компенсировано тем, что гражданам, страдающим от недостатков монополии, придется активно использовать свое право голоса и тем самым способствовать улучшению ее работы [21]. Если же ограничивается и право голоса, и даже отдушины в виде относительной свободы интернета, то единственной доступной разновидностью выхода является эмиграция.
Иными словами, те, кто мог бы остаться при наличии хотя бы этой отдушины, либо не останутся в стране, либо затаят недовольство ввиду отсутствии возможностей влиять на монополию (или испытывать иллюзию такого влияния) хотя бы в виртуальной реальности. То есть вырастет еще одно поколение людей, лояльных стране, но равнодушно-недоброжелательных к ее политическим и идеологическим институциям, еще одно поколение с «фигой в кармане», в принципе не готовое защищать социальный порядок, который пренебрегает одной из важнейших человеческих потребностей. И не имеет никакого значения, что, быть может, они об этом пожалеют, когда что цена обрушения этого порядка окажется чрезмерной. В ХХ веке мы уже видели такое не менее двух раз: в его начале в два дня «слиняла» Российская империя, в его конце — Советский Союз, когда разрушился порядок, казавшийся незыблемым.
Возможно, это неизбежно в силу природы правящего класса, который привык вести чисто реагирующую политику на внешние раздражители и попросту неспособен остановиться в своем марафоне запретов, так как ориентирован на быструю отчетность, а не на долговременную стратегию. Ему гораздо проще что-то предпринимать в сферах, в которых в условиях чрезвычайной, а потом уже и всякой другой ситуации можно продемонстрировать какую-то быструю «победу». Наиболее же эффектными способами принятия мер, демонстрации достижений и побед, исключая войну, являются репрессии, запреты и ограничения [20. С.133].
Нам привычно идеалистически-гуманистическое понимание Модерна, когда учитываются базовые человеческие потребности в праве выбора, в свободе или хотя бы в возможности иметь отдушины, в которых можно спрятаться от контроля государства. Можно все еще оставаться в таком Модерне, когда закрываются одни возможности альтернативности, но остаются другие, а еще лучше, когда открываются новые. Это можно выразить и так: право голоса может быть ущемлено, лишь бы оставалось право выхода хотя бы во внутреннюю эмиграцию или в различного рода виртуальную Сибирь.
Когда же и этого нет, а идет административная и техническая оптимизация некоторых сторон быта и функционирования институтов, мы имеем дело с «Темным Просвещением»[1], которое мыслит исключительно категориями эффективности и отрицает не то что демократию, но и вообще всякое участие граждан в принятии решений. В случае недовольства государством оно предлагает только один выход: уехать.
Именно к такому пониманию Современности как нарастающего усиления контроля над всеми сферами общественной и частной жизни вне зависимости от степени его осознания тяготели последние десятилетия правящие классы по обе стороны Атлантики. (И этому был ряд объективных оснований). Но чем больше они тяготели, тем большее значение приобретали разного рода отдушины и среди них Интернет как область относительной свободы, обеспечиваемой неподконтрольностью граждан своим государствам за счет подконтрольности чужим. С усилением контроля государств над Интернетом исчезает и этот элемент гуманистического Модерна, а баланс смещается на его «темную» сторону.
Зловредным западным глобалистам нередко вменяют антиутопические цели построения надзорного капитализма и цифрового концлагеря [9], к которому ведет их политика. Во всем этом видится торжество реакционности и антигуманности, пока умеряемое лишь только отчаянным сопротивлением общественности. При всех остающихся рудиментах свободы слова тренд ведет в одну сторону — к тому, чтобы люди молчали и уходили, если им что-то не нравится. Но, как справедливо замечает И. Стахеев, «политика начинается с речи, с того, что люди могут друг с другом обсуждать справедливое и несправедливое, выгодное и вредное. Управлять без этого — все равно что управлять стадом, и это уже не полис, а ферма. Таким образом утопия Темного просвещения оказывается не только антигуманной, но и недееспособной: она игнорирует сложность, заменяет политику управлением, а граждан — пользователями» [15].
Лучше ли в этом смысле обстоит дело у нас? Предоставленная самой себе и не имеющая внешнего контролера отечественная номенклатура так же обречена сползать к «Темному Просвещению». Она может сколь угодно искренне клясться в своей ненависти к фашизму и клеймить этим ярлыком кого ни попадя. Она может неустанно апеллировать к нашим традиционным ценностям, которые являются ценностями модерновыми и гуманистическими. Ведь среди них «жизнь, достоинство, права и свободы человека, …гуманизм, милосердие, справедливость, коллективизм, взаимопомощь и взаимоуважение» [17]. И, тем не менее, на практике она рискует сползти на породившую реакционный модернизм темную сторону Модерна, в которой торжествует техническая эффективность, но остается все меньше места для частной жизни, достоинства и свободы. В XVIII веке такое однобокое административно и технически эффективное общественное устройство считалось «деспотизмом», а Просвещение и Модерн в духовном и интеллектуальном смысле складывались как его отрицание. Сегодня же на уровне национальных государств на горизонте маячит новый деспотизм — усеченный Модерн с разрушенным внутренним пространством альтернативности.
Сможет ли наша правящая элита соблюсти баланс, при котором пространство альтернативности российского Модерна не будет необратимо разрушено? Но, возможно, более уместен другой вопрос: а необходим ли такой баланс как отечественной, так и зарубежным элитам? Тот облик Модерна, который ранее казался само собой разумеющимся, теперь многим представляется чем-то вроде рудиментарного хвоста наивно-идеалистических и гуманистических времен, который можно отбросить.
Цель данной статьи не в том, чтобы прийти к банальному выводу, что мир вообще и Россия в частности переживают очередной закат свободы, как бы она ни понималась в различных идеологических традициях.
С большой степенью уверенности становятся более ясно очерченными границы Модерна и понимание того, что привычный нам Модерн есть не вечная конфигурация ценностей, институтов и практик, а их гуманистический баланс, способствующий сохранению пространства альтернативности как в глобальном, так и в национально-государственном масштабе.
Состояние Модерна, как бы ни хотелось некоторым убедить нас в обратном, возникло не как экстраполяция «деспотических» и этатистских притязаний рационализма, техники и упорядоченности на все области общественной жизни. В не меньшей мере оно сформировалось как результат борьбы с этими притязаниями, как следствие оппонирования им и в области практики, и в сфере человеческого духа одновременно «слева» и «справа». Слева — как открытие новых пространств и возможностей. Справа — как избирательное использование наследия прошлого, которое позволяет противостоять деспотизму настоящего и уклоняться от его опеки.
Сейчас в очередной раз в истории усиливается сторона Модерна, в разное время принимавшая облики просвещенного деспотизма, реакционного модернизма или, как сегодня, «Темного Просвещения». Она связана с триумфом плоского техницизма, самоуверенного рационализма и административной упорядоченности на базе широкого применения новых инструментов контроля государств над людьми. Тем не менее победа темной стороны Модерна вовсе не неизбежна.
Сегодня, как ни парадоксально, естественными союзниками Модерна как гуманистического баланса выступают не только левые и демократические оппоненты его темной стороны, но и «реакционные» (или кажущиеся таковыми) оппоненты справа, а также все те, кто прибегает к давно выработанным стратегиям отступления к «традиции» или бегства в пока еще неизведанное будущее, предоставляемое новыми открытиями и технологиями. Не следует игнорировать и остающиеся возможности лавирования между различными национальными или глобальными субъектами. Последние, соперничая друг с другом за контроль над индивидом, невольно способствуют формированию пространства альтернативности и свободы. При всех трендах деглобализации мир остается пронизанным отношениями взаимной зависимости, из чего вытекает необходимость взаимного же признания, которое изначально находится в основе всякой свободы. Модерн обладает слишком большим числом такого рода потенциальных союзников, чтобы уступить своей темной стороне и самоликвидироваться.
Литература
1. Аксенов С. Криворукий МАХ ждет 1 апреля, но ему будет не до смеха: Неприятие запретов в интернете сплотило россиян // https://svpressa.ru/society/article/507119/ [Дата обращения: 07.05.2026].
2. Архангельский А*. Бегство от государства. Как в России оформилась новая неофициальная культура // https://platformraam.nl/pyc/1414-2019-09-30-11-15-11 [Дата обращения: 07.05.2026].
3. Бирюков В. О том, как запретительство доходит до абсурда //https://topwar.ru/264927-o-tom-kak-zapretitelstvo-dohodit-do-absurda.html?ysclid=mmxay3tc6d224961706 [Дата обращения: 07.05.2026].
4. Бойков И. Какое из зол – меньшее? // https://www.km.ru/v-rossii/921833-kakoe-iz-zol-menshee [Дата обращения: 07.05.2026].
5. Ключевский В.О. Курс русской истории. Часть 2 // https://azbyka.ru/otechnik/Vasilij_Klyuchevskij/kurs-russkoj-istorii-chast-2/11 [Дата обращения: 07.05.2026].
6. Мельников В. Миллионы россиян спрятались от государства // https://www.finmarket.ru/main/article/3533930?ysclid=mmkcexa3t6191182064 [Дата обращения: 07.05.2026].
7. Новопрудский С. Пространство свободы // https://www.gazeta.ru/column/novoprudsky/3289122.shtml?ysclid=mmd78b293n828630054&utm_auth=false [Дата обращения: 07.05.2026].
8. Пожаров А.И. Поддельный дух: ИИ как псевдо-Другой и блокировка гностического события в цифровой культуре. Философия и культура. 2026. № 3.
9. Прохватилов В. В западном мире строят цифровой концлагерь // https://www.fondsk.ru/news/2025/10/13/v-zapadnom-mire-stroyat-cifrovoy-konclager.html [Дата обращения: 07.05.2026].
10. Реквиц А. Общество сингулярностей. О структурных изменениях эпохи модерна. Москва; Берлин: Директмедиа Паблишинг. 2022.
11. Родькин П. В тисках цензуры // https://www.sonar2050.org/publications/v-tiskah-cenzury/?ysclid=mmd72jpdpm976709266 [Дата обращения: 07.05.2026].
12. Ростовский М. Большой подкоп под Путина: чем опасны попытки превратить Россию в «страну запретов» // https://www.mk.ru/politics/2025/09/30/bolshoy-podkop-pod-putina-chem-opasny-popytki-prevratit-rossiyu-v-stranu-zapretov.html?ysclid=mmx9o109j7414604768 [Дата обращения: 07.05.2026].
13. Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни. М.: Университетская книга, 2005.
14. Скотт Дж. Зомия: успешные стратегии бегства от государства. Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Социология. 2012. № 4.
15. Стахеев И. Темное просвещение: как новая технологическая элита пытается вычеркнуть гуманизм // https://www.forbes.ru/forbeslife/537094-temnoe-prosvesenie-kak-novaa-tehnologiceskaa-elita-pytaetsa-vycerknut-gumanizm [Дата обращения: 07.05.2026].
16. Убежать от государства // https://s30198064467.mirtesen.ru/blog/43267505972/Ubezhat-ot-gosudarstva?ysclid=mmkbud8juv690735437 [Дата обращения: 07.05.2026].
17. Указ Президента Российской Федерации от 09.11.2022 г. № 809 «Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей» // Президент России. 09.11.2022. — http://www.kremlin.ru/acts/bank/48502 [Дата обращения: 07.05.2026].
18. Федоров П.Е. Трансформация принципа свободы в цифровом пространстве — от открытого интернета к режимам цифрового суверенитета: публично-правовое измерение. Baikal Research Journal. 2025. Т. 16, № 4.
19. Фишман Л.Г. Модерн и традиция – ложное противостояние? Философское осмысление историографических и перспективных задач современного публичного права: сб. науч. трудов по итогам Первой Междунар. науч. конф., посвящ.100-летию С.С. Алексеева (Екатеринбург, 14 ноября 2024 г.). Екатеринбург: ИФиП УрО РАН, 2024.
20. Фишман Л.Г. Получилось как всегда. Идеологические потребности российской элиты: спрос и предложение. Политическая концептология, 2017, №1.
21. Хиршман А.О. Выход, голос и верность: Реакция на упадок фирм, организаций и государств. М.: Новое издательство. 2009.
22. Шпенглер О. Человек и техника // https://gtmarket.ru/library/articles/3131 [Дата обращения: 07.05.2026].
23. Эксперт рассказал о механизме блокировки Telegram // https://ria.ru/20260316/telegram-081010489.html?ysclid=mmxd8j0uf5398076339 [Дата обращения: 07.05.2026].
24. Юдина Т. Н., Сёмочкина Н. Н. Мобильность в современном мире: подходы к осмыслению и новые форматы. Logos et Praxis. Т. 23, № 2. 2024.
25. Storrs J. Where Is My Flying Car? A Memoir of Future Past // https://www.amazon.com/Where-Flying-Car-Storrs-Hall/dp/1953953182 [Дата обращения: 07.05.2026].
*Александр Архангельский признан Минюстом иноагентом.
[1] Современное правое философско-политическое мировоззрение, в котором антидемократизм и антигуманизм сочетаются с верой в техническую рациональность.
Ранний опыт государственного строительства большевиков и Конституция РСФСР 1918 года
7
